Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ


Георгий Булавин

фантастическая сага

Н О В А Т Е Р Р А — 2


Часть 2

Рейдер


19 августа. Семь раз отмерь...


Патрульные эсэсовцы дотошно проверяли документы Штирлица. Штандартенфюрер недоумевал — что же вызвало у них подозрения?! Уж не волочащийся ли сзади парашют? Да и будёновку товарищи из Центра зачем-то рекомендовали снять по приземлении...


Утро выдалось хмурым, прохладным, серым и безветренным, однако, к счастью, так и не сподобилось на дождь. Палитра сочных красок рая потускнела, рассвет будто залил яркое на закате полотно неясными пастельными тонами. Игривый белокурый ангелочек-облачко укрылся в вышине, среди сгрудившейся толпы себе подобных. Натужно проскрипев, захлопнулись ворота парадиз-отеля, и сколь гетман ни вглядывался в известняк обрывов, золотой песок на отмелях и хмурый лес, почтенный седовласый Мэтр так и не вышел проводить речную каравеллу. Может быть, спал? В Его-то годы...

— Аль, мы ведь просто спали этой ночью? — с искренней надеждой в голосе спросила жена. — Ведь спали, да?!

— Как бы тебе больше хотелось? — вопросом на вопрос ответил он.

— Значит, не спали... — Алина, закусив губу, откинулась спиной на аппарель борта давно отчалившего судна.

Путники в большинстве своём бездельничали. Док по обыкновению рассказывал очередной 'правдивый' случай из своей многотрудной жизни, Карапет щипал струны, Серёга доводил до умопомрачительного блеска тяжёлый длинноствольный револьвер.

'Товарищ прапорщик, как будет правильно, вражеский агент или агент? — припомнил гетман, глядя на его потуги, бородатый анекдот. — И так правильно, сынок, и так. Только у агента в кармане револьвер, а у агента — револьвер'...

Алёнка с Пашей Никоненко помогали фрау Андреец перебирать вечерний сбор — сортировать траву снопами и коренья кучами. Белладонна, она же сонная одурь, — свекрови в закатку, наперстянка — соседу на ужин... Девушка с интересом слушала пояснения Сибирской Язвы, а та светилась, как прожектор перестройки, даруя свет Высокой Истины погрязшему во тьме электорату. Светился и Павел Иванович, воздев, будто забытый уже Данко из 'Старухи Изергиль' Максима Горького, над головой пылающее своё сердце, — несколько раз коснулся вымазанной зеленью ладошки юной леди... Цепованный с Рязанцем взобрались на крышу рубки, и снайпер со знанием дела взялся посвящать молодого разведчика в секреты своего смертоубийственного мастерства. Как будто смену себе готовит, — подумал против воли гетман и, трижды сплюнув за борт, украдкой постучал по деревянному настилу палубы. Битюг спустился к лошадям, в чьём дружелюбном коллективе он явно ощущал себя комфортнее, чем в табуне людей. Последних, говорят, чем ближе узнаёшь, тем больше нравятся собаки... Большой собак меж тем пристроился в ногах Алёнки, жевал какую-то траву, отфыркивался и, утробно рыкая, зевал, как африканский бегемот.

Шадиев, лёжа на носу баржи, обозревал окрестности, бок о бок с ним устроились Петропуло и Кочиев.

— Слышь, Бесо, — пытал мечтавшего о чём-то осетина Грек, — у вас невест взаправду воруют или так, для прикола?

— Валико, — нехотя бросил тот, — ты уже сколько лет с нами живёшь?

— Года четыре, кажется. Не помню точно. А что?

— Хоть одну украли вообще, да?!

— Не, ты не понял! Там, у вас, в горах воруют?

— Э, зачем воруют-муруют?! У нас всё — по христианским обычаям. Было... Это там, где Рус жил, где мусульманы...

— Русик, а у вас?

— Что сказал? — непонимающе воззрился на него Рустам, будто очнулся от сладкого мусульманского сна.

— Не узнаю я тебя, брат! Какой-то ты сам не свой... Спрашиваю, у вас дома невест по-чесноку воровали или просто для понта?

— Откуда знаю, да?! Я маленький был, в городе жил, в столице. Старые люди говорили, был такой обычай.

Горец умолк, но Валентин не отставал.

— А если бы ты украл и домой привёл, что было бы, а?

— Зарезали, — обыденно ответил Русик.

— Как зарезали?!

— А как режут? Кинжалом.

— Нет, в смысле — кого зарезали?

— Ну не барана же, — пожал плечами молодой ингуш.

— Невесту, если вдруг не девочка, — по-горски целомудренно рассудил Беслан. — Или если её уже в десятый раз крадут.

Русик вдруг почему-то помрачнел.

— Того, кто украл, зарежут, — сказал он после долгой паузы. — Как украсть вообще?! Это же позор для рода девушки! А если у неё жених есть — для двух сразу родов. Везде мужчин много, за такие вещи — только резать! Конечно, если родители договорились, тогда воруй на здоровье, даже интересно. Только жениху касаться её нельзя вообще, всё родственники должны сделать и решить.

— А правда, что у вас многоженство разрешили?

— Да, наш президент разрешил, потом и в Москве добро сказали. Мой сосед, Султан что есть... что был, две жены имел, нашу и русскую. Русскую, люди говорили, купил.

— А за сколько купил? — не унимался разговорчивый Петропуло.

— Слушай, откуда знаю, да?!

— А ты хотел бы две?

Шадиев чуть помедлил с ответом.

— Рано мне вообще-то. Даже одну. Мужчина погулять должен, бизнес сделать, деньги мало-мало заработать, дом построить, потом уже...

— Нет, брат, это же просто для прикола! Если бы купил, сколько дал бы?

— Это смотря какая баба, — глубокомысленно изрёк Беслан.

— Ой, да пошли вы обои! — попытался отвернуться от них засмущавшийся ингуш.

— Да погоди ты, Рус! — Грек ухватил его за руку. — Это ж чисто для интересу! Вот за... за гетмана жену сколько бы дали? Ну, там, у вас?

— Лимон баксов, — предположил Кочиев.

— Насчёт столько не знаю, — покачал головой Руслан.

— Что, плохая разве?

— Дурак! Дорого потому что. Где столько деньги взять?! Но тысяч сто дали бы. Или даже двести...

— А за молодую?

— Разве Алина Анатольевна старая?!

— Нет, за Алёнку.

— Всё, Грек, достал! Щас я твою маму тоже..!

— Молчу, брат, молчу! Слушай, а за тётю Нину сколько дали бы?

— Рубель! — захохотал Шадиев.

— Э, рубель! Что говоришь, да?! — попенял ему Беслан. — Штраф бы взяли, если кто привёл!

— А если кто потом украл и в соседнее селение увёл — нашли и наградили!

Дружки развеселились и не заметили, как напряжённо вглядывается Рустам туда, где гениальная и при всём том недорогая Нина Юрьевна по-прежнему раскладывала травы и коренья. Глядел туда. Однако вовсе не на фармакологиню...

Туда же вглядывался и гетман, склонив буйну казацкую головушку супруге на бедро. Алина дремала, прислоняясь к изгибу фальшборта, ему же, несмотря на утомительную ночь, так и не удалось уснуть. Стоит ли удивляться его бодрствованию?! Да, нынешнее лето перевернуло его, без малого 42-летнего разумного мужчины, казалось бы устоявшееся миропонимание с ног даже не на голову, а вообще пёс знает на какую часть тела. Да, он, практически атеист, в июне месяце пришёл даже не к вере в Бога, но к прямому с Господом общению. Да... Но — нет! Такого Апокалипсиса он не ожидал. Шутка сказать! Может, и впрямь спросить у Дока, он — хороший психиатр?.. Спросить у Дока... что конкретно?! Аминазин? Галоперидол?

Увы, величественный седовласый Старец не пригрезился гетману, беседа с ним в ночи — не алкогольный морок, не порождение больного разума и не предсмертный вопль души, терзаемой безжалостной Судьбой. Ньюфаундленд, вон, до сих пор таскает на себе репей, что гетман подобрал у старческого обиталища и специально насадил ему на круп. Побаливает зад, натруженный дубовой лавкой, а по всему плечу саднят воспоминания о 'нежных' пальчиках Алины. Алина... Алина тоже была Там, что подтвердила полчаса назад. Вдвоём с ума не сходят, а если даже сходят, каждый всё равно бредит по-своему. К тому же битый жизнью и людьми полковник ясно понимал без доказательств: мозги в полном порядке. Для психиатра, правда, мнение больного в данном случае — вовсе не аргумент. Вернее, аргумент, только не в пользу пациента...

Альтернатива сумасшествию в подобной ситуации одна — Старец был. И то, что он поведал, — суть объективная реальность. Если перевести на русский с божеского, так оно и есть на самом деле. Больше того, донецкий бог своим ночным рассказом подтвердил туманные предположения самого гетмана, потому верил он отшельнику безоговорочно. Однако истина вообще не походя и не без внутренней борьбы воспринимается людьми, тем более такая Истина — холодная, жестокая, бездушная (нет, очень даже Душная!) и нелицеприятная. Как будто бы тебя — великого, могучего, венчающего собственной персоной Мироздание — при всём честном народе бросили в нужник, а после, вытащив багром под мерзкое хихиканье 'доброжелателей', снабдили крохотной салфеткой и снова вознесли на пьедестал. Ты, дескать, заблуждался, ошибался, петлял во тьме, потому и погряз в дерьме. Но у тебя большой потенциал, и вот теперь, познавши Истину, давай, сынок, дерзай, твоя судьба — в твоих же собственных руках!.. А что в них, если непредвзято разобраться? Клочок бумажки и ничего более! Ах, да, ещё подсохшее дерьмо по всему телу и тошнотворные миазмы в глубине души...

Нет, Старец-бог не заронил в его нутро ужаса перед кровожадными полчищами внеземных супостатов, отнюдь нет. Хотя и благодушия, будем уж откровенны, не прибавил тоже... Александр по жизни был бойцом, угрозу привык преодолевать, но ни в коем случае не покоряться ей. Немного разве колобродила по внутренностям злобненькая жуть, да ещё покалывали тело, затекшее на дощатом настиле палубы, морозные иголки древнего рефлекторного ужаса нагого дикаря перед непостижимостью таинственного Бытия. Однако же присутствовало новое, не знаемое прежде ощущение: как будто каждый миг и абсолютно в любом месте за ним с ехидной дьявольской ухмылкой наблюдает жирный волосатый жлоб. И рожа его почему-то жёлтая. Наверное, к разлуке...

В историю о Боге, как она изложена в Ветхом Завете, сегодняшний полковник до конца не верил никогда. Уж слишком многое в Святом Писании не соответствовало объективным результатам научных изысканий. К примеру, обозначенные сроки сотворения Вселенной. Могли, конечно, иудеи набрехать ввиду своей необразованности. Могли и хитрость проявить — желали показаться ближе к Господу и, разумеется, осведомлённее, чем то имело место быть на самом деле. Так молодой боец-регулировщик, которого обматерил на перекрёстке маршал Жуков, через полвека вспоминает, как смело и толково оппонировал великому стратегу в апартаментах Ставки ВГК... Могло случиться так, что сам Господь ввёл в заблуждение праиудеев. Зачем? Кому то ведомо? Ведь пути Его неисповедимы и промысел Его — вовсе не наш промысел... А может быть, Всевышний просто разговаривал с убогими на им доступном языке. Стоит ли объяснять ученику сантехника Афони (Куравлёва) историю строительства водопровода в Древнем Риме?.. Впрочем, возможно, что событий Ветхого Завета не было вообще. А буде так, стоит ли удивляться ересям и массовому атеизму?! Единожды солгав...

И тем не менее, задолго до барбосика-хранителя, гетман был твёрдо убеждён в существовании гораздо более высокой, чем даже монумент Петра работы Церетели, надчеловеческой, надпознаваемой, вселенского масштаба разумной Силы. Допустим, доброй Силы или нет — другой вопрос. Как выяснилось этой ночью, равнодушной... Христа Спасителя ни в коем случае не отвергал, наоборот, всегда считал реальной исторической фигурой с невероятной мощности зарядом внутренней энергии, пассионарием, носителем громадного ментального потенциала. И, кстати, личностью, по-человечески (по-божески!) порядочной, защитником простых людей, распространителем Добра.

С Богом-Отцом отнюдь не всё так однозначно. Каким-то странным для Светлого начала предстаёт Он в ночной схватке с Иаковом (Израилем) — прячется во мгле, боится утреннего света... Да и поступки его, мягко говоря, дают почву для размышлений. Взять для примера инцидент с язычниками-египтянами. Именно Иегова наслал 'казни' — было бы хоть за что! — на фараона и его народ. Именно по Его указке евреи обобрали египтян. Именно Он спровоцировал их драп из Египта, ожесточил и без того, наверное, не здорово гуманистическое сердце фараона, тот, разумеется, направил вслед изменникам войска, Всевышний же возьми да утопи амоновцев (веривших в Амона-Ра) вчистую. А что стесняться, всё равно, дескать, не демократы?!.. Такого произвола даже в тёмной человеческой истории задашься целью — не найдёшь!

К слову сказать, гетман ни коим образом не отождествлял данного конкретного Старца с триединым христианским Богом, тем более что сам донецкий отшельник, если вспомнить ночную беседу в деталях, признал, что состоит в рядах совсем иной когорты сверхъестественных существ. И если уж называл Старца Господом, то больше по привычке. Ну, и по делам Его применительно к самому себе... Может, это и грех. Не зря ведь первая заповедь гласит: не сотвори себе кумира! Пусть не дословно, но смысл именно таков... Гетман и не сотворил. Сегодня, когда ситуация с вмешательством в его жизнь Силы более высокого порядка в достаточной мере прояснилась, он был склонен называть Старца скорее Учителем...

Примерно за год до Чумы, как раз после лёгкой контузии Александра, Док пробил ему льготную путёвку в зеленогорский санаторий. Над побережьем Финского залива с первого дня заезда повисла мерзопакостная морось, и он, затарившись жидкой продукцией завода имени Степана Разина, надолго 'слёг' в роскошном номере с видом на дюны и сосновый бор. Чухонская искательница приключений слегла под боком у него чуть позже... Угадайте, какой народ на Земле самый криминальный. Русские? Да ни Боже мой! Чеченцы? Вовсе нет! Китайцы? Итальянцы? Нет же! Это финны. Они даже спят с финками... Помнится, именно тогда, под пиво и посвистыванье ветра с моря, майор ВДВ Александр Твердохлеб подумал: вдруг боги всех религий и конфессий — ни кто иной, как инопланетяне?!

А что, не с потолка же взяты дохристианские, в особенности эллинские, мифы о многочисленных богах и титанах, причём о прямых контактах с ними древних греков?! Явно ведь что-то послужило им основой... Скажем, несколько тысяч лет тому назад с голубой планеты Геи, что в системе розовой звезды Мяу Кота (Та Ту по-ихнему, по древнегейски), к нашему с вами Солнцу (на древнегейском языке Дамноневам) быстрее света прилетел корабль гомоноидов. И вправду ведь, каково голубым в розовой системе?!.. Нашли они похожую планету, провели разведку. У племени догонов в Африке. В Шумере. На Тибете. У ацтеков. Глядят на предков наших — дикарьё, блин, дикарьём! Повальный кариес, хроническая диарея, перебои с отоплением, в еде сплошной холестерин и никакой демократической перспективы. Разумные и сильные пришельцы высадились, оккупировали Землю, разделили на уделы. В Шамбале гималайской космодром устроили, склады и кладбище — в Египте, штаб-квартиру — на горе Олимп. Самым продвинутым досталась Древняя Эллада, авантюристам — Южная Америка, мужиковатым — Скандинавия, земли германцев и славян, отпетым маргиналам — Индия. А командиру корабля евреи чем-то приглянулись, на земли Ближнего Востока лапу наложил. Цель эдакой колонизации, возможно, была благой, со временем, однако же, как всюду и везде, божественная дисциплина развинтилась. Расцвёл разврат с кровосмешением, пошли скандалы между ними, склоки, дрязги, кто-то 'подсел на травку', кто-то запил, кто-то ударился в сепаратизм и стравливание племён аборигенов. Обычнейшее, между прочим, дело. Чужие, сильные, разумные и развитые — да! Но не другие. Такие же, блин, обормоты, как и мы!

А позже то ли сроки стали поджимать их, то ли вообще до ручки докатились, однако же засобирались боги снова в путь. Домой. Но, видимо, понравилось им на Земле, и призадумались они о благодатной почве к следующему визиту. И зачала тогда от командира корабля Мария, дева непорочная. И... дальше сами знаете. А что касается различий между сонмищем кумиров, культов и религиозных откровений, то и они понятны. Просто различным было мировосприятие народов, дотоле не причёсанных под общую гребёнку Демократии, Хип-Хопа и McDonald'sов. Различны меж собою были и Учителя, прибывшие из других миров. Даже научный коммунизм у одного преподавателя воспринимался относительно легко, а у другого — как ему положено...

И вдруг — стоянка на пороге рая! Вдруг — Старец с Откровением Его! Невероятным образом всё объясняющим, даже последний катаклизм — Чуму. Логичным, страшным и обидным Откровением. По сути дела, Человек — никто! Комок слегка разумной и немного одухотворённой слизи. Тварь дрожащая. Инструмент Поиска. Пусть даже в чём-то уникальный, но чей-то инструмент, не более. Земля же — полигон для всяких там...

Да только хрен Ты угадал, товарищ Абсолют! Если и впрямь всё в человеческих руках, то мы ещё поборемся, мы поглядим, что где почём! И сколько оно стоит. Но — потом... Сейчас первостатейной важности и очерёдности задача — вон она, сидит, ладошки все измазаны, былинки нюхает, избранница Духа Вселенной!

Спасибо тебе, одинокий Старец, дорогой чужак, мой Бог! Спасибо за Неё! За всё! За Откровение. За Знание. За веру. Веру в спасение любимой. Теперь нам только бы дойти!.. Прости, Отец, что не сдержался, нагрубил в запале!..

— Не обращай внимания, сынок, пустое...

— Пустое, — механически проговорил гетман.

— Что?! — содрогнулась задремавшая было жена.

— Ничего, Алька, всё в порядке. Прости, что разбудил.

— Пустое, — не своим голосом произнесла она и снова задрожала. — Ох, фу-у! По крайней мере, теперь я понимаю, что такое геморрой на всю голову.

Потянуло свежим ветерком, небо стало понемногу проясняться, и Алина внимательно вгляделась в белесо-голубой зенит.

— К полудню нас поджарит, — буркнул Александр.

— Поджарит, — прошептала она. — Или повесит. Или отравит. Или расстреляет...

— Ты о чём, милая моя?

— О вселенской борьбе живого Сущего. О постоянной угрозе Оттуда...

— Спустись на Землю, мать! Мало проблем?

— Хватает...

Алина пристально поглядела на супруга, и он понял — сейчас 'переведёт стрелки'.

— Проблем достаточно. А ты ещё добавляешь!

— В смысле?

— С Богом полаялся, дурак! Я-а! Лично я-а! Всем кровь пущу! Правильно он тебя сынком называл. Дитя неразумное!

— Да ладно тебе! — отмахнулся богохульник. — Я извинился.

— Давно?

— Три минуты назад.

— А, теперь понятно, что это за 'пустое' у меня в голове звенит...

— Хм, я думал, у тебя мозги там.

— До этой ночи были, а сейчас — не уверена... Аль, я боюсь! За мной как будто постоянно кто-то наблюдает.

— Мне тоже кажется нечто подобное.

— И что же дальше? — глухо спросила Алина. — Что делать?!

— Извечный русский вопрос. Извечно без ответа... Впрочем, мы — самые новые русские! — точно знаем, что будем делать дальше. При благоприятных обстоятельствах к ночи войдём в Дон, а там...

— Аль, как ты любишь дурачком прикидываться! Я имела в виду — как нам дальше жить? Что делать с этим вселенским бардаком?

— Ой, нашла проблему! Пока ты дрыхла... прости, отдыхала после бурной ночи, я отдал приказ по эскадрам штурмовых звездолётов. Ужо-то спуску инопланетянам не дадим, так врежем, что тырса из них посыплется! Начать думаю с Тау Кита. Та у Кита... Как тамошних китайцев порубаем, так прямиком от ихней поскотины на запад повернём, и — вдоль опушки, вдоль овражка — ажно до самого созвездия Гидры мировой контрреволюции...

— Аль, ты...

— Аль — я! — отрезал гетман. — Тридцать лет в прошлой жизни и без малого двенадцать в этой, всё Аль... Ну-ка, встряхнись! Страшно? Мне тоже... ну, не по себе немножко. А что поделаешь? Не наберём мы сил и технологии для наведения порядка во Вселенной. Не соберёт наш славный Витька Андреец в своём занюханном автохозяйстве к концу квартала флот 'летающих тарелок', не справится его супруга Нинка с новым полчищем инопланетных вирусов, не станет Паша Никоненко командиром звездолёта 'Божий дар' — не путать оный с вражеской 'Яичницей'! — не сменит в этой жизни Богачёв свой револьвер на лазерную пушку. И мобилизовать прогрессивное человечество на священную войну нам не удастся, во-первых, за неимением прогрессивного человечества как такового, а во-вторых, нас с тобой, только заикнёмся о чём-нибудь таком, свои же друзья в дурдом определят. А нагрянут душной — Мирового Духа — милостью иноземные супостаты, будем драться! Будем защищаться, причём теми силами и средствами, какие есть в наличии. Других-то нет! И не предвидится. Об угрозе Извне много раньше думать следовало, задолго до Чумы, когда существовали и научный потенциал, и определённые технические возможности, и финансовые средства в развитых странах, а не воевать вместо этого с родной природой и себе подобными. Да и не готов я к роли вождя непокорной расы Homo Sapiens. Потомки, может быть...

— Потомки не простят нашего сегодняшнего бездействия!

— Потомки, Алька, о нашей неблаговидной роли даже не узнают. А если и узнают, то не поверят нам, потому что сумасшедших никто и никогда не принимал всерьёз. И не осудят. Потому что их, невменяемых, не судят. Их просто изолируют и стерилизуют, дабы не плодили себе подобных. Не осудят ещё и потому, что если Нечто Страшное произойдёт, судить уже будет некому по определению... И вообще, не требуй от меня сиюминутного ответа на вопрос, разрешение которого априори лежит за гранью человеческих возможностей. Насколько я понял, опасность Извне нависала над людьми всегда, ударила же в обозримом прошлом только двенадцать лет назад. Как правило, снаряды дважды в одну воронку не ложатся. На досуге подумаем сами, навестим, если доведётся, Старца ещё раз, посоветуемся, прикинем, во всяком случае, как бы нам известить потомков об угрозе без ущерба для собственного реноме. Но — после! Сейчас у нас полно земных забот, потому давай на время вообще забудем о Старце, Абсолюте и вселенских безобразиях. Забота номер раз...

— Алёнка...

— Алёнка — номер два. А первая — пожрать! Если я сейчас чего-нибудь не съем, то сдохну прямо здесь и уже не смогу участвовать ни в её спасении, ни в звездных войнах до победного конца. Между прочим, от Старческого отвара у меня приличная изжога до сих пор. А соды мы с собой не взяли...

— Малосольный огурчик не хочешь?

— Ты полагаешь, поможет?

— Если в комплексе с куском сала, чесноком и горбушкой...

— Шикарный рацион для захворавшего освободителя Вселенной! И вообще, миледи, не пойму, к чему вы клоните.

— Клоню к... напиться, — вздохнула Алина. — А то я тоже приболела — геморрой на всю голову! Не возражаешь?

— Против геморроя? Тут хоть возражай, хоть нет... Молчу, молчу! — он, не вставая, извернулся удавом и обнял супругу за талию. — Конечно, милая моя, напьёмся! Устроим бизнес-ланч по-украински: горилка с перчиком, сало, чеснок, горбушка, огурец...

Оптимальное число участников пьянки, как известно, трое, поэтому они позвали Богачёва и, дабы не вводить в соблазн других участников похода, удалились на корму буксира. Правда, сама организаторша мероприятия, насилу выпив маленькую стопку водки, извинилась, заставила только было разнежившихся сопитух надуть матрас, долго и томно обнажалась до купальника, накрылась белым лёгким покрывалом и уснула. Гетман сосредоточенно жевал оставшуюся с вечера рыбу горячего копчения. Серёга, стрескав огурец под рюмку, принялся за музицирование на шестиструнке и вокал.

Дело было в ресторане,

Где менты висят.

Взяли Маню на кармане -

Фраернулася...

Внезапно в их вертеп прибыли двое новых персонажей. С большой лохматой чёрной половиной. Хотя считать собака Дэна половиной, наверное, несправедливо — близко к восьмидесяти килограммам. Крупный пёсик!.. Пунцовый Паша Никоненко, как юноша, сражённый первою любовью, светился запредельным счастьем, а изумлённая Алёнка, поглядев на 'забулдыг', воскликнула:

— А я думала, вы отдыхаете!

— Нет, что ты, мы работаем, — гетман швырнул за борт очередной обглоданный хребет.

— Мы, тётенька, уроки учим, — поддержал друга Богачёв. — Астрономию.

'Ночью лекцию прослушали, — подумал гетман, — теперь усваиваем материал. Весь курс, доступный человечеству. И много более того'...

— Смотрите у меня! — потрясла пальчиком Алёнка, присела Александру под бочок на край матраса, заливисто и звонко рассмеялась, но тут же снова сделалась серьёзной, как инспектор по делам несовершеннолетних. — Серёжа, твоя мама знает, что ты куришь?

Богачёв, которому, в отличие от гетмана, бросить курить труда не составляло — он делал это сотни раз (и каждый — навсегда!), — плюнул на дотлевший до фильтра окурок и послал его вслед хребту рыбёшки.

— Я уже бросил, тётенька.

— Всё равно придется дать по попе, — вздохнула Алёнка, но вдруг подползла на коленках к Богачёву и жалобно попросила. — Серёж, дай мне попробовать! Ну дай!

— Вот я щас дам кому-то! — Александр притянул её за лодыжку. — Вчера водку хлестала, сегодня курить надумала, завтра что?

А сам подумал — Завтра, которого, очень возможно, и не будет вовсе. Столкнутся как-нибудь не так частички мирового Бытия в далёком запределье космоса, одновременно грохнут в большой бубен ставших сверхкритическими масс, и полыхнёт неуправляемой реакцией деления Большой вселенский Взрыв. Тут хоть кури, малыш, хоть не кури! Тем более, тебе и так осталось-то...

— Па, ты ведь говорил, что тебе нравится, когда женщины курят, — надула губки Алёна.

— Женщины — да. Но не дети! — грозно поглядел на неё Александр. — Иди ко мне, ребёнок, сиди тихо и сопи в две дырки... Пал Иваныч, давай-ка, присоединяйся, мы решили узким кругом надраться по случаю выхода в российские территориальные воды.

Лётчик, ставший цветом лица из помидорного гранатовым, безропотно присел на кнехт и принял у Серёги традиционную в походе стопку — стальной колпачок от артиллерийского выстрела. Девушка потянулась к уху Александра.

— Ты не подумай, па, я просто шутила насчёт курения. Можно, я посижу рядом с тобой?

— Да хоть всю жизнь сиди, моя хорошая, — прошептал он. — Я люблю тебя!

— И я тебя! Больше всего на свете! Даже больше, — она взглянула в небеса и быстро осенила себя крестным знамением, — чем Бога.

— Бога... — тут Александр вовремя осёкся и проглотил кощунственное 'нет', — ...любят совершенно иначе, девочка моя.

И вдруг то ли от массы впечатлений, то ли от выпитого, то ли просто сдуру ляпнул:

— Когда-нибудь я тебя с Ним познакомлю.

— А ты знаком с Богом?!

Глядя, как вытягивается её лицо, Александр понял, что совершил сейчас дикость, которая может наложить неизгладимый отпечаток на всю их дальнейшую совместную жизнь. Девчонка, воспитанная старой инокиней, была истинно верующей, православной христианкой. Больше того, не просто верующей, но и знающей. Еженощно общалась с ангелом-лебедем. Знала, что со своим хранителем общается Александр. А Александр знал — вспомнил сейчас обрывки прежних странных фраз её, — что знает она нечто куда более глубокое. То, что они с женой узнали только этой ночью. Ну, может быть, не знает, просто чувствует... Кто её знает?!

Он так и не сумел придумать, что сказать в ответ. Выручила сама Алёнка.

— Можешь не отвечать, если не хочешь. Я и так знаю. Я ведь говорила, ко мне во сне часто прилетает Лебедь. От него я узнала о тебе давным-давно, когда жила ещё там, далеко, на севере. Знаю, — она хихикнула, — про твою Собачку. Знаю, что сам Господь разговаривал с тобой! Обо мне...

— О тебе... — вздохнул Александр. — Я тоже знаю, что... болтун твой разлюбезный Лебедь, вот он кто! — и громко сообщил сотрапезникам. — Боже, как у меня башка трещит!

— Хитрый ты, па! — снова хихикнула Алёнка.

Но гетман не хитрил и не пытался таким образом, что называется, уйти от разговора. Голова действительно разболелась, причём не от выпитого — он выпил-то две стопочки, не более. Видимо, мозг оказался пресыщен информацией и впечатлениями.

Богачёв прервал на полуслове адресованный Никоненко анекдот и сочувственно посмотрел на друга.

— У меня, блин, тоже. Искупаться нужно, всё и пройдёт. Заодно совершим разведывательный рейд: поглядим ниже по течению, who is кто и кто есть who...

Окончательно распогодилось, светло-серая пелена ушла далеко в высь небесную, будто махнув на прощание путникам лёгким платком — развлекайтесь, не будет дождя! — и солнышко принялось по-хозяйски бережно перебирать пальцами лучиков своё озябшее добро. Такую непонятную самой себе погоду гетман обожал.

— Дельная мысль, братуха!

— Я тоже хочу купаться, па, — жалобно прошептала Алёнка.

— А крокодилов не боишься?

— Крокодилов не бывает, ты что, не знаешь?!

— Знаю, малыш, знаю... И не вижу препятствий.

— Ура!

Гетман поправил на супруге сбившееся покрывало и приказал ньюфаундленду охранять её. Умнейший пёс, пофыркав с явным разочарованием — слово 'купаться' новатерры улавливают лучше, чем запах протухшей говядины, — всё же смиренно лёг в ногах хозяйки. Пока Богачёв с Никоненко, вытащив на палубу компактный лодочный мотор, канистру и шланг компрессора, занялись подготовкой транспортного средства, гетман поднялся в ходовую рубку. Шкипер Гарный, удобно развалившись в кресле и полегоньку шевеля штурвал, мечтательно дымил своей огромной трубкой. Речной волк! Он явно был доволен исходом вчерашней битвы с флибустьерами и теперь наслаждался безмятежным плаванием. Дизель — надо отдать речнику должное — работал как часы.

— Степаныч, обороты сбавь, мы спустим лодку на воду. Уйдём вниз по течению, немного освежимся.

— Оно и добре, — кивнул Гарный. — Слышь, командир, до устья вёрст семьдесят осталось, к закату будем. Заночуем или сразу до казаков пойдём?

— Думаю, заночуем — коней выгулять нужно. Стоянку где присоветуешь?

— Тут, это, — шкипер почесал затылок, — у самого Дона новый городок стоит, Танаис называется. Шизики там живут, под древних греков косят: рабство у них и всё такое прочее...

— Рабство?! — напрягся гетман.

— Да ну, бред собачий! Я же говорю — косят. Называют рабами работников своих, типа, положено так, а сами в общем-то безвредные, шизики, одним словом. Я, правда, больше года там не бывал, даже не слышал ничего про них... Да что им сделается?! Городок крепкий возвели, расположен добре, стены каменные, гостиница, бани... С руками дружат!

— Лишь бы с головой дружили, — пробормотал гетман.

Его тревожило слово 'рабство'. За целый год из простительной людской фантазии, порождённой анархией на одичавших постчумных пространствах, оно запросто могло стать реальным общественно-экономическим укладом. Как у тех древних славян с их грозным божеством...

— Ладно, Степаныч, разберёмся. Ты особенно не гони. Будь на связи, мы слетаем туда, посмотрим, как сказал мой заместитель, who is ху...

Трудно сказать, знал ли Петро Степанович английский, но, судя по усмешке на морщинистом лице, так и просившуюся букву 'й' поставил там, где следовало...

Лёгкая надувная лодка НЛ-4д стремительно унесла рейдеров-разведчиков вниз по течению Северского Донца. С собой гетман распорядился взять только запас бензина, личное оружие, пакетик бутербродов и несколько бутылок водки 'Новоросская' для установления психологического контакта с древними эллинами. Признаться, ему напрочь расхотелось брать с собой Алёнку. Однако он пообещал. Язык мой, как известно, враг мой, и гетманский не лучше в этом плане забулдыжьего. Мало того, им предстояло провести опрос аборигенов, а молодой красивой девушке всегда охотнее ответят, нежели грубым мужикам с тяжёлыми стволами за широкими плечами.

Правил с кормы Серёга Богачёв, рядом с ним напряжённо вглядывался в берега лётчик с автоматом на коленях, а гетман и Алёнка устроились поближе к носу лодки.

— Ой, па, смотри, овечки! — завопила вдруг девчонка.

По заливному лугу, как-то вдруг прорезавшемуся сквозь стену леса и парапеты невысоких обрывов из песчаника, бестолково слонялись десятка три комков грязно-серой, с подпалинами, шерсти. По жухлой траве, как обрубок издыхающего питона, извивалась на спине громадная кавказская овчарка. Хмурый бородатый пастырь в легкомысленной красной бейсболке с логотипом 'Coca-Cola', опираясь, как на посохи, сразу на два карабина СКС, сидел под одиноким дубом на разостланной мохнатой бурке, что-то мерно жевал и отрешённо глядел вслед новоросскому авизо, то бишь разведывательному кораблю. Гетман подумал: лишь попробуй они высадиться на лужок, чабанские стволы мгновенно перестанут пялиться в зенит, мнимую отрешённость этого виллана словно ветром сдует, а уж стреляет он наверняка не хуже Маркова — с полукилометра в пятак!

— Овечки... Они же домашние жвачные животные рода баранов, семейства полорогих, — наставительным тоном пояснил Александр. — Правда, я не очень люблю баранину, воняет она здорово и липкая, если по-босяцки кушаешь руками. Пусть себе пасутся дальше!

— Ты мог бы убить бедную овечку?! — девушка даже всхлипнула.

— Нет, зайка, что ты, нет! Говорю же — не люблю этого дела. В смысле, баранины...

— А коровку смог бы? Или свинку?

— Только в целях самозащиты... Поди-ка сюда! — он оттянул Алёнку от борта, крепко прижал к груди. — Запомни, девочка моя, несколько простых истин, и тебе не придётся лишний раз смотреть на мир широко раскрытыми от удивления глазами. Человек — тот же хищный зверь, только чуть более разумный, а значит, сильный, хитрый и коварный. Дикие хищники просто отлавливают слабых и больных животных себе в пищу, причём именно столько, сколько им нужно, не более. Человек же приручил некоторых животных, самых вкусных, научился разводить их в неволе, чтобы такая пища всегда была у него под рукой. И истребляет их в гораздо большем объёме, чем ему насущно необходимо.

— Это жестоко, па!

— Это жестоко, девочка. Но таков уж Человек, посчитавший себя Царём Природы. И не один лишь Человек, — гетман секунду помолчал, вспоминая ночной рассказ Старца о вселенской битве за существование. — Весь наш огромный Мир вовсе не добр. Наоборот, он дик, неуправляем, коварен и жесток. Каждое существо в нём хочет вкусно есть, сладко пить, мягко спать, спокойно нежиться в уюте и тепле, а сделать это можно, лишь подавляя конкурентов, за счёт их несбывшихся желаний и неудовлетворенных потребностей. Безопасно чувствовать себя в таком злодейском мире может лишь человек, исполненный силой и не стесняющийся эту силу применять, во всяком случае, давать почувствовать врагу — ежели что, порву, как Тузик грелку!

— Дедушка пастух не даст овечек в обиду!

— Наверняка не даст. И будет по-своему прав, застрелив, например, волка. Но ведь и волка можно оправдать — он всего лишь голоден.

— Волки злые и жестокие!

— Волки — это самые обычные волки. Хищники. Их природа такова, что пищу они умеют добывать одной лишь охотой на 'бедных овечек', причём берут их ровно столько, сколько нужно. Человек, повторюсь, гораздо более жесток и жаден. Не сомневаюсь, что некоторые другие на нашем с тобой месте, если бы захотели сейчас шашлычка, убили бы и 'дедушку пастуха', и его собаку, и самого жирного барана, а то и двух — в запас, да ещё обрекли на смерть всю отару, оставив её без присмотра и защиты пастыря. Потому пастырь, каким бы добрым ни был, должен иметь винтовку!

— Как ты...

— Как я! Твой 'па' вовсе не является гуманистом и образцом мягкосердечной добродетели. Он, хотя по-своему любит людей и обычно не проявляет беспричинной жестокости, всё же предпочитает лучше уж заранее порвать кому-то жо... ну, скажем, снять угрозу, чем потом оплакивать трагические последствия для своего же дома.

— Но Иисус учил... — начала было девушка.

Однако Александр резко оборвал её.

— Не нужно трогать Спаса нашего, не время!.. Не то время, девочка. Совсем иное. И даже сама Земля наша — вовсе не та. На сегодняшней Новатерре слишком опасно позволять бить себя по щеке, не говоря уже о том, чтобы в христианском смирении на сдачу подставить другую. Тем более что мы не на увеселительной прогулке в парке культуры имени отдыха, а в боевом походе. У нас нет и никогда не было резерва камикадзе-смертников, одного из которых я мог бы послать, пусть бы топнул ногой по сомнительному бугорку — нет ли под ним мины, а второго — справиться, где тут можно сделать обрезание, у черноокой девы с поясом шахида на осиной талии. Мне куда более дороги жизни своя собственная, твоя, Алины, Серёжи, вон, братана твоего ненаглядного, уважаемого Павла Ивановича, каждого из наших спутников, чем жизнь любого из носителей угрозы, пусть даже не явной, а предполагаемой, гипотетической...

— А если ты застрелишь невиновного?

— Не думаю... — возразил гетман, однако всё-таки на краткий миг задумался. — Я двадцать лет беспрестанно воюю, девочка, и все эти годы беспрестанно работаю с людьми, потому, скажу тебе без ложной скромности, научился оценивать их с первого взгляда. А уж опасность чую жо... ну, звериным нюхом. Можешь не переживать, невинного я не застрелю. Во всяком случае, прежде такого не случалось. Больше тебе скажу, зачастую стрелять вовсе не обязательно. Достаточно дать почувствовать замыслившему зло, что пистолет у тебя — отнюдь не просто элемент национального костюма... Ну, на худой конец, насовать ему в рыло или, например, послать по матушке. Кроме того, опасность можно обойти.

— Не всякую опасность, па, — Алёнка напряжённо думала о чём-то. — Бывают ведь и безвыходные ситуации...

— Нет, не бывает их! — отрезал Александр. — Не должно быть... А значит, нет! Вот и мы с тобой обязательно дойдём. Мы обязательно найдём...

— Что найдём, па?

— Найдём... кхе-кхе! — только сейчас он понял, что конкретно чуть не выболтал в запале. — Найдём укромный пляж и освежимся наконец. Башка трещит!

— Па, — Алёнушка хихикнула и крепко обняла его за шею, — ты хитрый, как... как... ну, как...

Даже сквозь рёв мотора скоростной десантной лодки Александр услыхал, как лётчик на корме сглотнул от возбуждения и зависти.

— Ну, и как кто же? Не бойся, не обижусь!

— Хитрый, как лисичка, вот! — нашлась девчонка.

— Ах, так! — вскинулся он, нахмурив брови. — Вот, значит, как, да?! Величайшего гетмана всех времён и народов обзывать лисичкой!

— Ладно бы — старым языкастым мудаком, — ухмыляясь, проворчал Серёга. Негромко. Типа...

Алёнушка его, конечно, не расслышала. Как бы. Потому и не захихикала куда язвительнее прежнего. Ни разу...

— Ну-ка, блин, разговорчики на нижних палубах! Ишь, распустились! Шкуры спущу!

— Серьёзно?! Подерёмся? — пренебрежительно бросил Серёга.

— Смотри, малыш, сейчас я стану избегать опасности...

'Великий гетман' отстранил девчонку, стянул тельняшку, расправил плечи, размял кисти, достал из кармана... ручку и блокнот.

— Ввиду ограниченности пространства на ринге, уважаемый Сергей Валентинович, драться предлагаю по переписке.

— Да?! А я думал, ты завещание писать собрался... Вон, кстати, классный пляжик, там и потолкуем — места хватит.

Заглушив двигатель, Сергей направил лодку к берегу, и через несколько секунд она вползла плоским своим днищем на мелкий белесый песок живописного пляжа, обрамленного, будто занавесом, невеликими обрывами. Алёнка тут же сбросила одежду и умчалась в воду. Плавать она не умела, лишь бестолково бултыхалась, оглушительно фыркая и вопя от неуемного восторга. Русалка! Лётчик купаться не пожелал, сел, как он выразился, на охране — хотя в действительности на бревне — и только искоса поглядывал на девушку. А поглядеть было на что! Гетман не считал себя таким уж знатоком прекрасного (пола), но Алёнка — это что-то! Воистину, как выразился его корефан архимандрит, 'роза Сарона, лилия долин'. Есть женщины в русских селениях! Пока. Надолго ли?..

Быстро разоблачился и Серёга, поприседал, несколько раз опустился на 'шпагат' и теперь, как шаман, скакал вокруг гетмана, попутно разминая руки. А тот, в одних лишь плавках и бандане, сосредоточенный и хмурый, сидел на песке, скрестив ноги, словно индийский йог.

— Хорэ медитировать, братан, вставай, кулаками по ладошкам потрескаем!

— Со мной? — пробурчал гетман. — Ты, друг ситный, будь поосторожнее. Удар-то у меня поставлен. Я всерьёз занимался одним из видов восточных единоборств.

— Вот так, да?

— Да как-то так вот... Целых два месяца занимался. В седьмом классе.

— И каким же видом?

— Шахматами.

— Шахматами?! Восточное единоборство, спасу нет! Хотя... — Серёга несколько секунд подумал. — Ну, да, так оно и есть, хрен придерёшься — и восточное, и один на один. И матом ты владеешь профессионально, это я давно заметил. Как говорил мой дедушка, знатный приднестровский винодел Марк Бабой, если шахматы считать за спорт, то онанизм — тяжёлая атлетика.

— А Моисей Ботвинник, воспитывая сына Мишу, будущего великого гроссмейстера и неоднократного чемпиона мира, сказал в этой связи вот что: 'Если бы спорт был действительно полезен, каждый советский еврей...'

— Занялся бы онанизмом! — хохотнул Серёга.

— Нет, имел бы дома штангу. А шахматы спортом он наверняка не считал. Считал искусством. Восточным боевым...

Изобразив страховку при падении, друг опустился на живот.

— Ладно, любитель бородатых анекдотов, хватит паутину по углам разводить. Лучше скажи, что с тобой?

— Сижу, вот...

— Как статуя Будды, обучившего индусов боевому шахматному искусству. На свою голову... Что случилось? Поссорились?

— С Алёнкой?!

— С Алёнкой, вижу, нет. А с Алиной?

— Да нет, с чего ты взял?!

— Выглядишь странно.

'Ещё бы, мать твою, не странно!' — подумал Александр.

— Просто думаю... — он растянулся рядом с Богачёвым. — Вот ты, брат, меня уже много лет знаешь как облупленного. Скажи, я делаю что-нибудь просто так, ну, сдуру, что ли?

Другой, наверное, ответил бы: нет, что ты, дорогой, конечно, нет! Только не Богачёв.

— Иногда. Но не в ответственные моменты, как сейчас.

— Благодарю!

— Не за что. Потому что в ответственные моменты ты ведёшь себя совершенно по-идиотски... Короче, что произошло?

— Произошло... Скажи, я похож на сдвинутого, ну, что ли, чокнутого?

— Ого, как всё запущено! Появились сомнения во вменяемости?

— Да фиг его знает... Только между нами, ладно? Брат, мне было видение.

— Поздравляю! Приехали, блин... Я сколько раз говорил: закусывать нужно плотно и мясным! А вы с Доком привыкли — сырок, блин, хлеба корочку...

— Я серьёзно!

— А кто здесь шутит?! — поднялся Богачёв и отряхнул с тела песчинки. — Ладно, пургу не гони, видения у всех бывают... И что оно тебе сказало?

— Верной, сказало, дорогой идёте, товарищи!

— И слава Богу! Раз идём, значит... пошли? В смысле — купаться.

— Пошли, — Александр со скрипом в суставах поднялся, как вдруг истошно заорал. — Стой!!!

Серёга аж присел от неожиданности.

— Да не тебе я! Стой, салага, куда на глубину?!!

Оба сорвались с места, мощно оттолкнулись от дна у самой кромки берега, синхронно, почти без брызг вошли в воду и разом вынырнули возле заигравшейся Алёнки.

— Потонешь, чучело, домой тогда не приходи... Марш на берег!

— Я, бр-р!.. Ещё, пф-ф!.. Па!

Она попробовала упираться, но Александр уже выносил её на сушу.

— Позже, малыш. Хорошего — понемножку. Нам ещё предстоит очень важное дело.

— Разведка, да, па?

— Разведка, девочка моя, разведка, — подтвердил её слова гетман. — Семь раз отмерим, прежде чем один — отрезать.

— И что мы будем мерять?

— Да всё, что попадётся на глаза и уши...

По мере приближения к точке слияния Донца с Доном на глаза и уши гетмана попадалось многое, но большей частью — в виде мелких деталей ландшафта. Парочка же разнополых Homo Sapiens, замеченная им на бережку под сенью ракиты, столь упоенно занималась разрешением демографической проблемы современности, что он решил не отвлекать их столь второстепенным делом, как допрос, пусть даже без пристрастия... Куда более удачливым разведчиком оказался Богачёв. Именно Серёга первым заметил на крутояре справа по течению добротный хутор. Конечно, много предпочтительнее было повстречать транзитников-негоциантов, тем вообще скрывать об аллохтонах — пришлых поселенцах — нечего, но, как принято в аристократических кругах, за неимением горничной... имеют дворецкого.

Чужое поселение, хотя и явный новодел, издалека казалось основательным, природным, будто бы укоренившимся на матушке-земле у водопоя: несколько саманных хат и кирпичных домиков за полукружьем общего забора, что примыкал концами к невеликому обрыву; не потемневшая ещё от времени широкая бревенчатая пристань; два небольших баркаса и шаланда кверху дном. Однако внимание гетмана гораздо больше привлекла беседка, занимавшая едва не половину пристани, — вполне гостеприимно выглядевшее сооружение под навесом из сухих стеблей камыша, огороженное ширмами из плетёной лозы. На здоровенной полотняной вывеске свежей краской было выведено: 'Напитки. Закуски. Горячие обеды'. И пониже: 'Рыба. Мясо. Колбасы и копчености. Молоко, масло, сыр. Свежий хлеб. Пшено. Овощи, фрукты. Корма'.

Внимательно прочитав незамысловатую рекламную растяжку, гетман вдруг почувствовал, как томительно заурчал пустой желудок. Припасенные в дорогу бутерброды, пока одевались после купания, ничтоже сумняшеся съел Богачёв. Но гетман прежде всего был при исполнении...

— Вот и готовая легенда посещения объекта: хотим, дескать, всерьёз напиться напитками и слегка закусить закусками.

— А я бы и не слегка покушала, — прошептала Алёнка.

— Хочешь по-взрослому? Без проблем, сестричка! — приобнял её Серёга. — Тебе исключительно повезло, есть корма!

— Что характерно, корма в значении 'корм', а не 'задница' или 'задняя часть судна', — глубокомысленно уточнил гетман.

— Корма, которыми кормят коровок, да, па? — хихикая, спросила девушка.

— Верно, малыш, которыми кормят в том числе и коровок. Которые дают молоко. Из которого делают масло, сыр и другие продукты. А самых вредных, провинившихся, старых и перекормленных кормами коровок пускают на мясо, колбасы и копчёности.

— Тогда я кормов не хочу!

— А придётся... Ладно, барышня, если проявите сговорчивость и покладистость, угостим вас горячими обедами.

— Хватило бы и одного, па. Даже половинки.

— Нет уж, дружище, только оптом! Написано же для особо одарённых — обеды.

— Может, тогда ты тоже...

— Может, тогда я тоже съем один. И Павел Иванович. И Серёжа, — он выразительно взглянул на Богачёва, — порций пять, да, братан?

— За ваши бабки — хоть десяток!

— Добро! За язык тебя никто не тянул... Но остальные обеды, все, сколько их присутствует в аборигенской кухне, — для тебя, малыш. Как раз, вон, и официант бежит!

По крутой лестнице, прыгая через две ступеньки, нёсся вихрастый белобрысый пацанёнок лет восьми, в одних только холщовых шортиках.

— Здрассьте, дяханы! — 'церемонно' поздоровался он, громко шмыгнув носом. — Сидайте к столу, щас мамка... Ух, ты! — он увидел грозный 'Смит&Вессон' на поясе у Богачёва. — Дядь, дай позырить! Ну дай, чё ты?! Не заберу!

Гости расхохотались так, что в глубине двора загоготали гуси и зашёлся лаем волкодав.

— Ну, если не заберёшь, тогда, ладно, дам позырить, — Серёга поднял пацанёнка на руки. — Обзовись, шкет!

— Чё сказал? — непонимающе уставился тот на Серёгу и оглушительно втянул в себя соплю.

— Звать тебя как, спрашиваю.

— А-а! Серёга я.

— Странно, я тоже, — Богачёв опустил тёзку и солидно пожал его ладошку. Потом извлёк патроны из барабана и протянул ему по-прежнему грозный, но совершенно теперь безопасный револьвер. — На, позырь!

Тот напрочь позабыл, зачем примчался.

— Ух, ты! Тяжёленький! Сюда целиться надо, да?

— Целиться нужно в цель... Слышь, бойскаут, что ты там про мамку базланил?

— А нажимать сюда, да?.. Чё? А-а, щас мамка придёт, вы покудова за стол сидайте. Пить, кушать будете? Или, може, с собой чё купите?

— Може, и купим чё, — передразнил его гетман. — А кушать точно будем, тут — к гадалке не ходи. Шоколадку хочешь?

— Чё?

— Шокола... А, ну да!

Будто забыл, что сам после Чумы впервые даже не попробовал, но вообще увидел шоколад только два месяца назад! А этот милый пасторальный хлопчик родился уже после мирового Катаклизма.

— Держи, Серёга, жуй!

— Это едят? — недоверчиво спросил тот, хрустя фольгой 50-граммового брикетика с неброской надписью 'Оборонпродкомплект' и ополовиненной красной звездой.

— Упаковка — на любителя, а то, что внутри, ещё как едят!

Он разорвал обёртку и протянул мальчишке шоколад.

— М-м, вкусно!

— Не могу не согласиться... Слышь, Серый, с мамкой понятно, а папка у тебя есть?

— А то! И батяня есть, и дядька, и дедушка... Во-о-он они идут!

По лестнице-трапу неторопливо, солидно, с видимым чувством собственного достоинства, но в то же время и опасливо спускались хозяева. Впереди выступал крепкий, рослый мужик лет пятидесяти пяти, с узловатыми руками трудяги-стахановца. Как понял гетман, это и был дедушка. Да не просто дедушка. Патриарх! Всё в нём выглядело мощным, надёжным, искони правильным — густые курчавые волосы, обсыпанные сединой, будто пеплом от потерь, тревог, забот и тяжкого труда, мясистый нос, квадратный подбородок, резкие глубокие морщины, пристальный, чуть тревожный взгляд, даже вытертые временем армейские брюки-галифе, что называется, времён очаковских и покоренья Крыма, и абсолютно чистая рубаха с рукавами до локтей, из-под которых вырисовывались перекрученные канаты мышц. Гетман подумал, что такой и в рабство не пойдёт, и у себя не заведёт подобного анахронизма. За его спиной плечо в плечо следовали двое крепких молодцов со столь же неинтеллигентными крюками рук и простецкими физиономиями. Оба были почти фотографически похожи на родителя, однако выглядели как-то легковесно, без изюминки, словно копии полотна великого мастера, выполненные старательным, но бесталанным художником. Примерно так — как недоносок — смотрелся некогда Джордж Буш-младший на фоне породистого отца.

Младший Серёжка сразу бросился к родным.

— Деда, батяня, что я попробовал! Только забыл, как называется... А пестик, знаете, у них какой?! Они — не эти... Може, казаки?

— Може, може... — неуверенно предположил 'деда' и прошептал. — Дай-то Бог!

Гетман услышал. Гетман в разведке не впервые. Гетман сделал выводы. Дедушка расположен к казакам. Дедушка — потенциальный союзник. Союзник — лучший источник информации. Союзник — не 'язык', ему не нужно забивать шомпол в колено и зажимать оттянутые гениталии в тиски. Союзник — лучший источник информации о недругах. 'Эти' же, если судить по интонации как внука, так и дедушки, расположением отнюдь не пользуются. А недруги союзника — автоматически и твои недруги. В данной конкретной ситуации 'этими' могут быть только шизы из Танаиса. Ну, может быть, не только, но — вероятнее всего. И, наконец, ещё одно: дедушка, судя по нательному кресту и восклицанию, верует в Бога — нашего Бога! — а это очень важно после всяких там... Разведка, слава Ему, начата успешно! А Начало, если кто не знает, много больше половины Целого. По той простой причине больше, что Середина и Конец к Началу прилагаются, наоборот же — никогда!

Пользуясь шахматной терминологией, ему не терпелось перейти из удачно складывающегося пока дебюта партии Александр Гетман — Михаил Ботвинник в миттельшпиль. Он пусть и коротко, но уважительно поклонился 'дедушке' и протянул раскрытую ладонь.

— Добрый день вам в хату!

— Дай-то Боже... И вам доброго дня, пришлецы! — тут он хитро прищурился. — Хотя, кажись, не пришлецы... Говорок-то у тя, служилый, нашенский!

— Гля на него! — воскликнул гетман по-ростовски. — Глазастый батя!

— Ушастый, — поправил тот, по-доброму усмехнувшись. — Чую, не за пивком ко мне...

— Не за пивком, это уж точно, — многозначительно кивнул гость и показал на девушку. — Ребёнок кушать захотел.

— Ну да, ну да, обеды у нас знатные! За такими и триста вёрст — не расстояние... Или больше? — пытливо посмотрел на гетмана хозяин.

— Да мы особо не считали. Какая разница, сколько на кардан мотать, когда по всей земле идёт слава о непревзойдённых горячих обедах у достойнейшего обитателя здешних мест, которого все зовут... зовут его...

— Хитёр, служилый!

— Тем и жив покудова.

— И слава Богу, живи ещё сто лет! Чувствую, сойдёмся... А зовут меня Вячеславом Иванычем, можно просто Славой. Рыбак я тутошний, Редькин по фамилии, можно сказать, потомственный, из бывших, рыбнадзорствовал здесь неподалеку, пока не случилась эта самая ху... ну, ты понял, да? А вот сыны мои родные, Станислав и Ростислав.

Гетман аж присел от крепких пожатий мозолистых рук молодцов.

— Очень приятно! А я — Александр Александрович Твердохлеб, можно просто Саня. Гетман я тамошний, — неопределенно махнул рукой на север. — Потомственный служилый казак, а гетман — из новых.

— Ну да, ну да. Казаки, значить, всё же... И ладушки! А чё 'гетман'? Вы хохлацкие?

— Нет, Слав Иваныч, природные великороссы большей частью, с Равы-реки, сбродные все. Я, например, ростовский...

— А то какой ещё, хрен ошибешься!

— Вот-вот... Алёна, дочь моя приёмная, с далёких северов, архангелогородская. Сергей, близкий друг и помощник, — из Тирасполя родом, приднестровец, тоже природный русак. Павел — из... из...

Гетман замялся. Он не имел понятия, откуда родом Никоненко. А должен был бы знать! 'Полковник наш рождён был хватом — слуга царю, отец солдатам'... На подмогу ему, покрасневшему от приступа стыда, подоспела Алёнка.

— Из Хабаровска, па.

И гетман покраснел намного гуще. В этот раз — от ревности.

— Хабаровский, с Дальнего Востока. Чума всех объединила, вот и казакуем понемногу.

— Не было счастья, так несчастье пособило... Эх, горе-то, горе! — простонал хозяин. — Да что же мы стоим-то?! — он сторожко огляделся. — Здесь рассиживаться не будем, а то ещё... мало ли чё. Проходьте на подворье, арбуза взрежем, самовар поставим, там и поснедаем, и побалакаем. За жисть...

Начал 'дедушка' за упокой, а заканчивал, явственно скрипнув зубами. Явно не всё благополучно в этом Датском королевстве! Прикалываются, мол, здешние 'эллины', да, Петро Степаныч? Шизики? Не знаю! Ох, не знаю... Ладно, поглядим, послушаем! 'Славяне' на Осколе тоже, вон, прикалывались, пока не показалось им, что мнимых торгашей всего лишь трое... Недаром говорят — чем ближе узнаёшь людей, тем больше нравятся собаки!

И был день тринадцатый. И собрал Дьявол в кучу Жадность, Чванство, Нетерпимость, Злобу, и приправил Коварством, и добавил Сребролюбия, и перемешал с Надменностью, и нашпиговал Похотью, и присыпал Ленью, и окропил Ложью, и смазал Жлобством раскалённый противень. Запёк в Бездушии. И получился у Него... Кто получился, тот и получился. Насмотрелись! В зеркале...

— Эх, жизнь! — вздохнул гетман. — Спасибо, Иваныч, не откажемся и поснедать, и, уж тем более, побалакать. За тем, собственно, и приехали... Паша, — обернулся к Никоненко, — посиди в лодке, как говорится, на всякий пожарный случай.

— Да, случаи тут случаются, — покачал головой Редькин-старший. — Вы подымайтесь все, так оно лучше будет, а судно Ростик мой постерегёт, — он повелительным взглядом отдал распоряжение младшему сыну. — Мы его покудова под настил заховаем. На всякий пожарный...

Хозяйство гетману понравилось: просторный двор за высоким, метра в два, как оказалось при ближайшем рассмотрении, забором, конюшня, псарня, коровник, птичник, коптильня, банька. На веревках сушилось чистое добротное белье, грибы, травы, тарань, вялились килограммовые лещи. Чистый прибрежный хуторок, казалось, насквозь пропитался рыбным духом. И чем-то ещё. Изначальным. Давним. Тёплым. Привычным. Родным. Безвозвратно утраченным. Из позапрошлой детской жизни. Примерно так пахло у бабушки, в маленьком домике недалеко от Дона, куда столь же маленький мальчик Сашок убегал вместо школьных занятий, сказавшись мамане смертельно больным...

Боже, как давно это было!

Помнит только мутной реки вода...

Время, когда радость меня любила,

Больше не придет ни за что, никогда...

Стол для гостей в увитой виноградом и плющом беседке накрывала женщина в годах, а две молодухи — в сравнении, конечно, с гетманом, — озорно поглядывая на приезжих, шептались о чём-то на веранде одной из хат.

— Вот так сидишь целыми днями в девках... — подмигнул обеим Богачёв.

Пока гости осматривали хутор, пожилая матрона обнесла всех блюдом с налитыми, без единой червоточинки, бардовыми джонатанами. Гетман, сколь ни морщил лоб, так и не смог припомнить на патриархальном Дону подобной традиции — начинать застолье с яблок. Может, конечно, у потомственных сотрудников рыбоохраны так и было принято, кто их поймёт, служилых в чёрных кожаных тужурках?

Сметливый хозяин, чуть заметно усмехнувшись, тут же пояснил:

— Разговеться треба, братие. Чай, Преображенский праздник сегодня, яблочный Спас. Откушайте, гости дорогие, яблочков, бабка за десять верст в церкву святить носила.

Лицо Алёнушки тут же покрылось сочной и насыщенной, как яблочки, пунцовой краской... Ну да, конечно. Стыдно, девушка! Уж будь добра исполнять обязанности походного служителя культа как должно и не ворон считать на небе, а дни престольных праздников в календаре...

— Ох, да, точно, 19-е ведь сегодня! А мы в пути совсем со счёту сбились, — покачал головой гетман, помял пальцами крепкое яблоко, с видимым удовольствием понюхал и хрустко надкусил. Пусть даже, честно говоря, не очень-то их жаловал. — На второй Спас и нищий яблочко съест... Ах, какой вкус! Спасибо, Господи, за милость твою бесконечную! Да пребудет над тобой, добрый хозяин, вечно рука Заступника и Спаса нашего Иисуса Христа, да восполнится и восславится род твой с каждым новым годом, да будет земля твоя щедра и обильны дары её, да восстановятся на ней мир и покой!

— Это уж точно, — вздохнул рыбнадзор. — Спасибо тебе, земляк, на добром слове. И вам всяческих благ. Слава Иисусу Христу!

— Во веки веков!

Гетман, как уже говорилось ранее, не отличался истовой приверженностью религиозным традициям, большинства обрядов вообще не знал, но именно этот великий двунадесятый праздник, день Преображения Господня, с прошлого лета помнил хорошо. И вовсе не потому, что прочувствовал себя в одном ряду с апостолами Петром, Иоанном и Иаковом, когда Иисус, открыв ученикам тайну, что ему надлежит пострадать, убиту быть и третьего дня воскреснуть, в доказательство возвёл означенную троицу на гору Фавор и предстал им преображённым — лицо его просияло, как Солнце, одежды сделались белее снега. Свидетельство за Учителя принесли ветхозаветные пророки Моисей и Илия, но самым весомым стало сошествие сверкающего облака, откуда послышался глас Божий: 'Се есть Сын Мой возлюбленный, в котором моё благоволение. Его слушайте!'...

Всё это гетман, человек культурный и достаточно образованный, конечно, знал, но близко к сердцу никогда не принимал. А принял лишь в прошлом году, когда в станице впервые за одиннадцать лет чуть не случились массовые беспорядки. Новоросский служитель культа, забулдыга Никодим, ко второму дню Преображения разговелся тогда не традиционными яблоками, а кальвадосом, полученным в подарок от сектантской общины Свидетелей Страшного Суда. И всё бы ладно, притупись у него, как у настоящего алкоголика, рвотный рефлекс. Ан нет же!.. Короче говоря, вид оскверненной паперти вызвал праведный гнев прихожан, и если дедушки просто сказали батюшке, куда ему идти, причём без всякой опохмелки, то бабушки, ослеплённые религиозным фанатизмом, тут же выбрали синедрион и вынесли вердикт — бичевать и на крест его! Благо, гетман не потянул на Понтия Пилата, приговор не утвердил, с час уговаривал казачек разойтись, даже ругался матом, а склочницу и заводилу бабку Глашу пообещал засадить на гауптвахту и самолично выпороть. Так что праздник в прошлом году удался! А в этом...

А в этом — день в день! — как двадцать веков назад, перед ничтожным сыном человеческим открылся... Бог же мой, голова кругом идёт! И кушать хочется...

Обедать сели вшестером — гости да хозяин со старшим сыном. Двое пацанят-близнецов лет пяти с перемазанными шоколадом мордахами пристроились на коленях у Алёнки. Тем временем тёзка приволок Богачёву, пряча за спиной от дедушки, громадного леща и снова выпросил поиграть 'пестик'. Патриарх покачал головой, явно не одобряя баловства с оружием, — ну да, он же всю жизнь, что называется, при исполнении! — но возражать не стал.

— Вы с дороги борщей наших донских трошки похлебайте, а там и по первой за здоровьишко пропустим, — кивнул на штоф в углу стола.

— Так и сделаем, — улыбнулся гетман. — Только давайте сперва попробуем нашей, чтоб, значит, и мы — не с пустыми руками.

— Ух, ты! — хозяин повертел в руках одну из четырёх подарочных бутылок 'Новоросской'. — Никак из тех ещё, из бывших?!

— Нет, Иваныч, те уже давно употребили, даже запах выветрился. Сами делаем.

— Молодцы, ты гля!..

И молодцы по-молодецки взялись за 'борщи' со свининой. И за селёдочку с лучком и картошкой 'в мундире', без которых просто представить себе местный стол, и то кощунственно. И за салат из свежих огурцов и помидор. За жареного судака. За многое другое. Под 'Новоросскую', чистейший хлебный самогон и терпкое вино из 'маккавея', смешанного с 'лидией' и 'изабеллой'. Обильная здоровая пища и умеренные возлияния способствовали неторопливому, солидному разговору, который гетман без особенных к тому усилий перевёл в интересующую его плоскость. Явно ведь Редькин не имел к 'античным грекам' никакого отношения. Зато уж относился к ним!..

— ...Такие ж греки, Саня, как и мы с тобой!

— Хоть спокойные?

— Для таких, на гад, спокойных в дурдоме смирительные рубашки придумали! Тут, гля, земеля, дело в следующем...

Дело в округе состояло в следующем: после Чумы местность у слияния Донца и Дона почти что напрочь обезлюдела. Спустя примерно год обосновалась тут община пришлых, как бы не москвичей. Возомнив себя античными греками, возвели они из железобетона с руин завода ЖБИ и пиленого камня великий город Танаис (всё тот же Дон, если на древнегреческом), выбрали для себя вождей-архонтов да и зажили во славу Зевса Олимпийского. В полном согласии с собой и внешним миром. Поначалу...

Объявили город рабовладельческим полисом с республиканским государственным устройством. Ну, что же, ничего из ряда вон, многие, впав в анархию, тогда такого навыдумывали... Рабами именовали наёмных работников — типа, положено так. А себя — свободными горожанами. Были, правда, у них и настоящие рабы. Аж двое. Потомственные лица БОМЖиЗ. Не новые страдальцы постчумных времён, а те ещё, из ранешних, из бывших. Самого Редькина обзывали вольным пахарем Славием.

И всё бы ничего, да с год тому назад произошёл у них переворот, власть силой захватил великовозрастный сынок верховного архонта, объявил себя диктатором. И понеслась история по кочкам: неслыханный оброк с соседей, местных жителей, разбой, закабаление наёмных тружеников, напряженность со станицами. До сотни воинов оружных у тирана...

— ...Гляди, конечно, батька, сам, но ехать туда я тебе не советую. Пустить-то они пустют, не вопрос, но придерутся за любую ерунду, вон, хоть за ружьишки ваши, — сгниёшь в зиндане. Дочку у нас оставил бы, никто её не тронет, мы люди смирные, старых понятий придерживаемся.

Тут гетман и Алёнка согласно покачали головами. Согласно — в смысле 'вместе', 'разом'. А что до сути — отрицательно.

— Как знаете, как знаете... Только гляди, как бы эти еллины хреновы её не приметили. Такой девки на сотню верст в округе не сыскать, а диктатор ихний, Митридат-Евпатор...

— Как-как?! — опешил гетман.

Фантазия в новом мире разгулялась у многих, в том числе у него, однако же, став гетманом, он не сменил фамилию родителей на, скажем, Разумовского, Мазепу или Многогрешного (был и такой в недлинной череде малороссийских гетманов) со Скоропадским за компанию. Этот же фрукт ничтоже сумняшеся присвоил себе имя великого понтийского царя и полководца.

— Всегда был просто Женькой-отморозком, а теперь Евгений I Митридат-Евпатор, значит, благородный, мать его! — зловещим голосом проговорил хозяин. — Ты, батька, коли конный да без особой поклажи, кидай судно и чеши верхами до Азова, там сейчас штаб казачьего войска. Со своими общий язык завсегда найдёшь. Один хрен еллины эти как ладью твою приметят, так сразу трос из воды выберут — не протиснешься. А намётом попробуешь проскочить — издырявят, они где-то пушку зенитную надыбали.

— Ясно, — угрюмо прошипел гетман. — Спасибо тебе огромное, Иваныч! Сам-то как с ними уживаешься?

— А как?! Сынов в военнообязанные записали. Пол-урожая им отдай, пол-улова, половину охотной добычи и ремесленного продукта, с кафе, опять же, выручку дели напополам. Ладно ещё, хоть твердой ставки налогов не определили. Шизы, что с них взять?! Понты одни. Видют они у меня эту половину! Опять же, защиту всё сулят...

— Провинциальный рэкет, — ухмыльнулся Богачёв, налегая на борщ. Как бы не пятую тарелку...

— Да с ихней защитой того и гляди-поглядывай, греха не оберёшься. На Дон уходить думаю, под казаков, они люди правильные. Не все, конечно, но — по большей части.

— А хозяйство?

— Да какое, Саша, хозяйство?! Сегодня ты хозяин, а завтра — в реке, вон, с камнем на шее. Школу этот урод Евпатор для девок открыл, калакакагату какую-то. Соберут их по округе да охальничают хором. Староста тутошний от них, гегемон, к невесткам моим давно приглядывается. Уйду от греха!

— Что за 'кака-кала' такая? — спросил Богачёв, придвигая блюдо с тушёной индейкой.

— Где-то читал я, — гетман почесал потылицу, — что у античных греков была система воспитания молодёжи, 'калос-кай-агатос', то бишь людей прекрасных, достойных уважения и похвалы. Может, об этом речь? Правда, готовили по этой схеме юношей, а не девушек.

— Не, — отмахнулся Редькин-старший, — эти, конечно, шизы, но не пидеры, по бабам промышляют... Твою мать, гегемон! Это ж какой дурень калитку не закрыл?!

Во двор с чванливо-снисходительной улыбкой на круглом, как донская тыква, расплывшемся лице входил... юродивый? Придурок? Клоун? Скоморох? Невысокий лоснящийся гость лет тридцати пяти, с лицом хитрого, жлобоватого выпивохи, был одет в ношеные джинсы, кроссовки Nike — сто лет в обед — и белую шёлковую тунику, явно перешитую из женской комбинации. По вороту и нижней кромке этого немыслимого одеяния золотым сержантским галуном был вышит меандр — ломаный греческий узор. Завитые волосы цвета протухшей соломы украшал венок из жёлтых одуванчиков. Надо думать, в отсутствие лавра. За неимнием горничной, как говорят на Рублёвке...

— Что, местная самодеятельность? — усмехнулся Богачёв. — Цирк уехал, а клоун остался.

— Ненадолго, — моментально разобравшись в ситуации, прошептал гетман. — Иваныч, у него средства связи есть?

— Телефон в дому. Из тех, что — 'Барышня, Смольный мне!'

— Хрен дозвонится! Как отвалит, спишем в расход. Подальше, так чтоб на тебя не подумали.

— Не стоит, батька, — отмахнулся патриарх, — а то, не дай Бог, ещё умного назначат... Ты, это, слышь, как будто путешественник торговый. Пятеро вас всего, четверо здесь да один выше по реке, при товаре. Просись ко мне на ночлег, а сами дуйте до ладьи и — верхами в степь не мешкая!

— Замётано. Спасибо тебе, уважаемый, за всё!

— Пустое, батька. На обратном пути захаживай по-нашенски, запросто. В Азов...

— На кофеёк с селедцами, — припомнил гетман древнюю станичную традицию и принуждённо рассмеялся. О возвращении вообще пока не думал. Не тот расклад. Четыре сбоку — ваших нет! Вернее, наших...

По-хозяйски рассевшись за столом и разом опростав стаканчик 'Новоросской', гегемон выслушал из уст гостей легенду посещения. При этом аж светился алчностью, нетерпеливо потирал взмокшие ладони и бросал на Алёнку столь плотоядные взгляды, что гетман, сам насилу сдерживаясь, в буквальном смысле слова отдавил стопу готовому сорваться авиатору. Между тем гегемон наотрез отверг приглашение 'вольного пахаря Славия' и стал настойчиво склонять приезжих остановиться в его резиденции.

— Мы, конечно, были бы счастливы на очередном этапе нашего долгого странствия воспользоваться приглашением благородного и столь влиятельного человека, — с большим сомнением покачал головой гетман. — Но дело в том, что, будучи в городе, я надеялся лично изучить рынок, встретиться с негоциантами, потому и хотел предварительно проконсультироваться с нашим добрым хозяи...

— Не беспокойтесь, я всё устрою в наилучшем виде! Итак, на сколько человек рассчитывать приём?

— На пятерых, ровно, хм, по головам.

— Прекрасно! Замечательно! Пойду, распоряжусь насчёт комнат, бани и ужина с изумительным старым вином из особого моего запаса — для самых дорогих гостей...

Нелепый в своём одеянии сатрап, многозначительно взглянув на Славия и вожделенно на Алёнку, продефилировал к воротам. Гетман, проводив его до выхода, представил лошадиные дозы снотворного в старом вине и крепко запертые комнаты с решётками на окнах, потому, пожимая потную ладонь, подумал: 'Распорядись, клоун, распорядись! Насчёт могилы. Самому себе'...

Возвращался дозор на пределе оборотов лодочного мотора. Разведчики недобро ухмылялись. Молча... Молчала и радиостанция — видимо, 'Каравелла' задержалась на маршруте. Алина запросто могла выдумать и речные ванны, и шашлык на живописном берегу, а Костик никогда бы ей не отказал.

Великое всё-таки дело — разведка! Ведь сгоряча едва не угодили в пасть... льву? Волку? Нет, шакалу обрядившемуся в цирковую обезьяну!

— Дяденька, похожий на клоуна, так смотрел на нас с тобой... — задумчиво проговорила Алёнка, пристроив златокудрую головку на плече у гетмана.

— Он смотрел на тебя. Ты очень красивая девушка, малыш, и не удивляйся тому, что мужчины обращают на тебя повышенное внимание.

— Он смотрел так, как будто хотел меня съесть...

— Подавится! Не переживай, ты его больше не увидишь.

— Значит, мы не поедем к нему в гости?

— Конечно, нет! Мы вовсе не собирались у кого-нибудь гостить, а к рыбаку Славию заехали для того, чтобы выяснить, насколько безопасен дальнейший путь.

— Выходит, ты обманул дяденьку в ночной рубашке? А он будет нас ждать, готовиться...

— Ох, милая моя, святая простота! Он ведь пригласил нас вовсе не с добрыми намерениями. Если бы ты знала, что именно он сейчас готовит... В нашем с тобой Мире, девочка, вот уже двенадцать лет нет ни мира, ни закона, ни порядка, напротив, идёт война всех с каждым и каждого со всеми. Прежняя цивилизация погибла в пламени Чумы, чудом выжившие люди мгновенно одичали, у каждого теперь своё право и своя мораль. На нашем крохотном клочке земли, называемом Новороссией, мы не зря огородились минами и колючей проволокой — мир вокруг нас чрезвычайно опасен и зверски жесток. Дабы выжить в нём, нужно быть сильным, умным, осторожным и хитрым. Мы, умные и осторожные, сегодня провели разведку. При этом схитрили и не раскрыли своих сил, чем позволили вероятному противнику, расслабившись, показать истинное лицо. И поняли — в низовья Донца пути нет, там нас ждут смерть и рабство, каждому своё. Местный царёк...

— Дядя Слава говорил, — перебила гетмана девушка, — что меня нельзя ему показывать...

— Нельзя! Он, понимаешь ли, собирает по округе красавиц, ищет себе жену... жён.

— Я замуж не пойду, па! — категорично заявила вдруг она и, коснувшись влажными губами его уха, зашептала. — На всём белом свете есть только один мужчина, за которого я бы вышла замуж.

— Уверен, что знаю, кто это, — таким же тихим шепотом ответил гетман. — Павел Иванович.

— Фу, па, дурачок! Ой, прости, пожалуйста... Что ты такое говоришь?! Паша, конечно, очень хороший человек, но... это вовсе не он!

Алёна оглянулась на Богачёва с Никоненко — не смотрят ли? Конечно, те демонстративно отвернулись. Тогда она быстро чмокнула Александра в щёку.

— Это ты, па!

— Это я, па... — покусав губу, глухо повторил он. — В том-то и дело, что именно 'па'. Потому выйти за меня замуж ты не сможешь по определению.

— Знаю, — вздохнула девушка. — Но ведь просто любить тебя я могу, правда?

— Правда, моя хорошая.

— И буду! — громко крикнула она, зачерпнула мутной в низовьях донецкой воды, поднесла мокрую ладошку к губам Александра и неслышно добавила. — До самой смерти буду любить...

'Возможно, что до очень скорой смерти', — подумал он.

— ...Никогда-никогда не разлюблю!

— Никогда не говори 'никогда'.

— Никогда, никогда... Ух ты, как красиво сказал!

— Это не я, это один американский писатель, автор множества романов детективного жанра. А может, кто-нибудь и до него, не суть оно и важно.

— Не суть важно, — кивнула Алёнка. — Потому что это не про меня. Я всегда буду... Ой, па, я, наверное, веду себя как... как блудница, да?

— Бр-р, что за чушь?! И слово-то какое подобрала!

— Моя воспитательница, инокиня Прасковея, учила, что девушка должна быть скромной и ни в коем случае не раскрывать своих чувств перед юношей.

— Да, юноша-то из меня довольно старый...

— Старый, глаза разуй! — вдруг закричал с кормы Серёга. — Хорэ любезничать, кажись, приехали!

Они, как только миновали стены молодых лесов по берегам Донца и вылетели на проплешину лугов, оторопели — с окоёма ввысь тянулся чёрный дымный столб...


Напрасно мирные забавы

Продлить пытаетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

Покуда кровь не пролилась...

Крест деревянный иль чугунный

Назначен нам в грядущей мгле...

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле!

(Б.Ш.Окуджава)


19-20 августа. ...один отрежь!


Больной пошёл на поправку. Но... не дошёл!


Увы, дым над водою — smoke above water — поднимался не из адова пекла и не от костра туристов, к вечеру замысливших шашлык. Поднимался от разбитого буксира баржи. Ходкая речная каравелла повторила незавидную судьбу 'Титаника' — пусть не по содержанию в глубинах океана, но по глубинной сути происшедшего. Вернее, учитывая боевые заслуги незатейливого с виду судна, — судьбу легендарного русского крейсера 'Варяг' в корейской бухте Чемульпо. Взглядам удачливых разведчиков, стремглав промчавшихся несколько миль вверх по течению реки, предстала жалкая картина: баржа, как больной кит, распластана по берегу, от доброго буксира остался лишь обугленный остов без рубки, грузы разбросаны по серому песку, коней не видно. 'Ну, вот и всё, пи$дец, приехали!' — подумал гетман. В чём, собственно, уже не сомневался, лишь только разглядел зловещий дымный столб...

Едва лодка миновала последний перед местом катастрофы изгиб реки, он вытянул шею так, что хрустнули позвонки, — где Алина?!! Нормально, слава Богу — или Мировому Духу, хрен бы на него — жива! Вон она, жмётся к Константину, мокрая, обалдевшая, чумазая...

Встречая разведдозор, путники столпились у кромки воды. Алина подбежала, в голос рыдая, обняла мужа и приёмную дочь, уткнулась Александру в грудь. Поглаживая растрепавшуюся шапочку её волос, он оглядел друзей-соратников. Многих не досчитался. Злобно рявкнул:

— Кто?!

— Пираты эти долбанные... — виновато опустил голову остававшийся за командира Константин.

— Я спрашиваю — кто из наших?!

— Гарного на куски, — шёпотом проговорил сумрачный исполин. — Цепованного и Рязанца с крыши кинуло. Славке хоть бы что, у Володи перелом бедра.

— Твою мать!.. А Шайтан где, где дядя Коля?!

— Коней погнали в степь, перепуганы они. Баржа цела осталась, только грохнуло по ней здорово.

Гетман закрыл глаза, секунду помолчал, а потом вычурно и продолжительно обматерил весь белый свет.

— Мир праху шкипера! — сказал он наконец. — Дельный мужик был, на своём месте. Схоронить бы надо.

— Уже... — вздохнул дозорный.

— Валя! Грек! — гетман позвал Петропуло.

— Здесь я, — угрюмо отозвался мореход.

— Семья у него есть?

— Нету, господин полковник, один как перст.

— И то за счастье... Как Вовка Марков?

— Совсем хреново, Саныч, — отозвался Док. — Очень тяжёлый открытый перелом бедра близко к тазу, разрыв мышц, артериальное кровотечение. Мы с Петровичем его собрали и зашили, но слёг он месяца на два. Оставить бы где... Вы никакого жилья не нашли?

— Нашли. Параноиков очередных...

Гетман ввёл друзей в курс дела и кратко подытожил сегодняшний день.

— Принцип разведки и одновременно результат спецоперации: семь раз отмерь, один отрежь... Даже два, если считать с Цепованным.

— Не каркай! — оборвал его Шаталин. — Вовка жив.

— Простите, вырвалось... Костя, как получилось?

— Всё было тихо, шли, как ты велел, не торопясь. Славка Рязанец с верхотуры по сторонам поглядывал и...

— И проспал, да, Рязань косопузая? Запорю!!!

Полковник редко повышал голос на рядовых бойцов, однако в данной ситуации не выдержал, сорвался. Рязанец, опустив глаза в песок, приблизился.

— Я, господин полковник, значить, с позволения сказать...

— Мудак ты, с позволения сказать, а не впередсмотрящий!

— Саныч, успокойся, — остановил его Константин. — Неладное Славян заметил вовремя. И завёл свою вечную шарманку: 'Господин войсковой старшина' да 'разрешите обратиться'... А в это время ракета прилетела, рубку взрывом снесло, разворотило машинное отделение, дизель пошёл по пиз... — он опасливо посмотрел на женщин, — ну, безвозвратно вышел из строя.

— Вышел из строя без перспективы возврата в строй.... Иди сюда, мудрила-мученик! — обнимая левой рукой Алину, правой гетман стиснул плечо молодого разведчика. — Славян, дорогой ты мой человек, если ты ещё раз! На боевом посту! Разведёшь свою бадягу! Я тебя...!!!

— Понял, господин полковник, больше не повторится, — вздохнул Кожелупенко.

— Вол рязанский тебе господин! Понял он.... Уйди с глаз!.. Стой! Сам-то цел?

— Так точно, — печально улыбнулся тот. — Полетал только трошечки.

— Летаешь, значит, растёшь...

— Бабушка, я опять летал во сне, — не к месту встрял Шаталин с бородатым анекдотом. — Я тебе не бабушка, а 'дедушка'. И летать ты будешь, салабон, до самого дембеля!

— Марш к раненому! — рыкнул на него гетман. — Дальше что, Костя?

— Дальше — сам видишь. Рустам гранатомётчика из автомата привалил. С ним был ещё один, но ушёл, сука. А этого успели допросить, пока не кончился. Из пиратов они, нас обошли 'КамАЗом' и в засаду сели.

— Вдвоём?

— Вдвоём. Машину вёл гранатометчик, второй управлять не умеет, так что ушёл на своих двоих. И связи у них не было — подмогу не вызовут. Да там и воевать некому, человек десять осталось, не больше. Может, это, конными смотаемся, добьём? Типа, зачистим, как на 'югах' в старые добрые времена.

— Не надо, Костик, лишних телодвижений, я и так знаю, что краповый берет — не уровень боевого мастерства и не знак принадлежности к Внутренним войскам МВД России, а образ жизни...

— Диагноз, — вставил Док из-за спины гиганта.

— Костик, дай ему в дыню с разворота, у тебя удар послабже... Я куда сказал идти, Док?!

— Вовке и без меня нормально — мы его промедолом и реланиумом обкололи, спит.

— Да, это вы умеете... — гетман к слову припомнил, как Кучинский полтора месяца назад ввёл ему 'лёгкий' анальгетик и вырубил на целый день. — Ладно, теперь о лагере. Шмотки с глаз убрать нужно, передохнуть, вам всем — пожрать мало-мало, а то Док, вон, исхудает.

— Лагерь мы там, в лесочке, уже разбили, только перетащить всё не успели. А с Игорем Николаевичем ни хрена не случится, он перекусил!

Константин расхохотался. Шаталин смачно плюнул на песок.

— Он баржу дырявил взрывным способом, чтобы супостатам каким не досталась. Ну и подзакусил. Тротилом...

— Док, башню сорвало?!

— У брата Костика. Сказал, что это — хлеб сапёра. Горький, блин!.. А ты, Костяра Владимирович, особенно не веселись, я тебе эксклюзивную клизму припасу. Чтобы все шлаки — типа позвоночника — из организма через анус выгнала...

— Всё, будет вам! — остановил их гетман. — Сделаем так: переночуем здесь и рано утром по верхам отправимся к Азову, там штаб казачьего войска, авось не обидят. Маркова повезём двуконными носилками и оставим у донцов. Вопросы...

— Саныч! — начал было Док.

— ...потом! — не обращая на него внимания, закончил свою фразу гетман. — Разбираем шмотьё и... Где там ваш лагерь?

Лагерь оказался неподалеку, и в течение получаса они, пусть здорово умаявшись, перетащили туда грузы, припасы и оружие. Ещё полчаса занял скудный постный ужин, потом все дружно разбрелись по палаткам, и когда начало всерьёз смеркаться, бивак уже затих.

Гетман боялся, что Алина станет упрекать его — не взяли, мол, с собой, — но та, похоже, глубоко была потрясена случившимся. Только сейчас подумал: Великий Дух, она ведь спала на корме буксира!

— Алька, сама-то как? — он крепко обнял всхлипывавшую жену.

Рядом со слезами на глазах примолкла Алёнка.

— Я... я проснулась — никого, только Дэнни храпит. Отослала его на баржу, сама вскарабкалась к Цепованному с Рязанцем, Вовчик меня целиться учил. Потом к Степанычу спустилась, поболтали, — Алина в голос разрыдалась. — Бедный! Кто же мог подумать?!.. Знаешь, Аль, он никогда не был женат, так и прожил до пятидесяти бобылём. А недавно встретил женщину в Новом Осколе, хорошая, говорил, хозяйственная, добрая. Муж у неё года два назад погиб, дочь приёмная, взрослая уже, как, вон, Алёнка, они даже чем-то похожи. Спрашивал по секрету, ты ему вправду заплатишь, или — просто разговоры. Свадьбу планировал, чтобы как у людей всё. Я сказала: если ты забудешь, так сама... Вот жизнь, а! Кроме реки, ничего и не видел... Тут Костик меня позвал к подъёму трала, мол, у меня рука счастливая. Только я на баржу перебралась, а оно ка-а-ак..!

— Язык у Костика счастливый. И отношение к тебе. Слава Ду... — гетман осёкся, вспомнив об Алёнке. — Говорю, слава Богу, что так всё закончилось. Его Величество Случай!

— По фамилии Елизаров, — вздохнула Алина. — Наградить бы его как-нибудь...

— Поцелуешь на досуге, я разрешаю.

— Уже... Кстати, Алёнушка, ты не погуляла бы немного, а?

'Немного' у них растянулось часа на полтора... Измаявшийся за трагичный вечер перехожий люд спал безнадежным, беспробудным, безучастным сном, лишь Павел Никоненко, облапив ствол АКМС, сиднем сидел у дотлевавшего кострища, да рядом с ним дремала девушка, склонив золотовласую головку на мягкий круп валявшегося тут же пса. От ласкового прикосновения Александра она испуганно задрожала.

— Кто?! Что?! Не надо! Пожалуйста-а-а!..

— Успокойся, малыш, это я.

— Фу, слава Богу! — облегчённо выдохнула Алёнка. — А мне показалось...

— А мне показалось, — перебил её Александр, — что ты замерзла. Ночами уже прохладно, лето заканчивается. Иди в палатку, девочка, укладывайся, отдыхай.

— А ты, па?

— А я, па.... Не хочется пока, посижу, поразмыслю. Спокойной тебе ночи! Павел Иваныч, — обернулся он к авиатору, — ложись тоже, я подменю на вахте.

— Мне ещё три часа дежурить...

— Разговоры, капитан!

— Виноват, товарищ полковник, — покачивая головой и криво улыбаясь, летчик встал с бревна.

— Майор, — поправил его гетман, закусив губу. — Товарищ гвардии майор Твердохлеб, командир третьего парашютно-десантного ба...

...тальона 369-го отдельного полка ВДВ России сидел, отрешённо глядя в багровеющие угли, и боялся. Боялся страхом. Страхом безысходности и безвозвратности...

Знаете, уважаемый Читатель, что такое Страх? Желаете познать его во всей сомнительной красе? Здесь не имеется в виду экстрим, не утруждайте себя героическим предощущением. Любая экстремальная проделка поначалу окунёт Вас в древний, подсознательный, заложенный на уровне генома ужас дикаря, когда наружу рвутся взбунтовавшиеся нервы вперемешку с кишками и прочей требухой, а после наступает несказанное, непреходящее блаженство чудом спасшегося жития-бытия. Поэтому не лезьте с парашютом на Останкинскую телебашню и не бросайтесь, перевязанный 'тарзанкой', с высоченного моста. Это не страх.

Страх куда меньше ужаса увязан с риском, он не требует отваги и не дарует Вам триумфа победителя. Страх мерзок, липок, зябок и постыден, словно мокрые штаны в вагоне пригородной электрички... Вы, к слову, лучше сядьте в электричку, что отправляется ближе к полуночи с Финляндского вокзала в Питере на север, в глушь, во мрак, в промозглые болотистые чащи, в направлении Корелы, позже Кексгольма, ныне Приозерска. На первый взгляд, вроде бы и достойное для древней русской крепости название, а вдумайся — просто отписка. Мы наш, мы новый мир построим... Построили. А на хрена?!

Вот Вам отапливаемый и прибираемый чисто для 'галочки' вагон.

Вот припозднившаяся юная студентка краснеет под косыми взглядами не слишком трезвых мужиков.

Вот трое мрачных работяг 'шлифуют' пивом то, что перебрали после смены в рюмочной.

А вот допризывного возраста тинэйджеры в бесформенных одеждах, скопированных с облачения больных на голову и вкус американских сверстников, насилуют свои 'прикольные' мобильники.

Вот дремлет по пути из штаба Ленинградского военного округа в забытый Богом и Главкомом гарнизон усталый возрастной майор.

Вот бабушка с вытертым рюкзаком, коробками и сумкой на тележке с отвращением рассматривает надпись маркером на спинке жёсткого сидения: 'Азибаржанцы пидарасы!'. При этом отвращение её вовсе не вызвано ксенофилией и сочувствием жителям солнечной республики. Просто она до пенсии преподавала в школе домоводство и потому не терпит малограмотных писак...

Вот надоевшие, как застарелый геморрой, разносчики 'сопутствующего' (Вы же, чёрт побери, в пути!) товара: жёлтая пресса, пиво, чипсы, лимонад, сухарики, лейкопластырь — упаковка за пять, три на десяточку...

Непрекращающиеся сигналы вызова мобильных телефонов — первые пять секунд бесплатно!

Индифферентный ко всему и вся наряд милиции — ему бы террориста! Или хотя бы молдаванина без регистрации...

Нахохлившийся менеджер после корпоративной вечеринки.

Квадратный телом и мозгами контролёр, раскручивающий очередного 'зайца' на червонец.

Вонючий, грязный, в стельку пьяный БОМЖиЗ.

Вонючий, едкий дым копеечного табака из тамбура.

Сухарики. Мороженое. Пиво. Чипсы. Лимонад. Элитные журналы 'Сад и огород' — в киосках города по тридцать рублей, у нас десять...

Зудящий голос транспортной торговки в стёганом жилете: 'Ещё минутку Вашего внимания!'...

Не обращайте на всё это ни малейшего внимания! Иначе ощутите не потребный Страх, а непотребное, тупое, яростное озлобление. Отгородиться от навязчивой действительности Вам — по собственному опыту — поможет телефон с FM-приёмником и гарнитурой hands-free, то бишь, в переводе с английского, свободные руки.

Свободные руки, к слову, вполне могут Вам понадобиться, потому что на безопасном удалении от контролеров и милиции по поезду слоняется агрессивный баклан, что означает, в переводе с языка офеней, хулиган. В родимых Зажопинских Выселках он считается авторитетным 'рикитёром' и 'держит' как раз электрички. Некогда в этой связи он услышал слово 'контролировать'. Услышать-то услышал, но запомнить не сумел — не по его, олигофрена, коэффициенту интеллекта... Если заденет, не пытайтесь обращаться с ним как с человеком. По той простой причине, что он — не человек. Он — недочеловек. Коммуникативная система его дебильного организма ограничена оральным восприятием стакана водки на халяву и воспроизведением глубокомысленного 'Чё ты, блин?!' и 'Дай полтинник!'. Дайте ему в морду, ведь голова его как раз и предназначена, чтобы удар держать да водку в неё жрать. И зафиксируйте последствия удара контрольным выстрелом стопы в голень баклана или в пах. В последнем случае не беспокойтесь за возможную стерилизацию — чем меньше у него появится наследников, тем лучше будет всем россиянам, вне зависимости от пола, возраста, образования, социального статуса, политического кредо и материального достатка...

А после снова заложите головные телефоны в уши и слушайте предложенный репертуар. Лучше — российских бардов, тех немногих, что не связаны традициями эмигрантщины и уголовного фольклора. Они расскажут Вам о маме, о берёзках, о провинциальной благости, о босоногом детстве, о промелькнувшей молодости, о беспросветной зрелости и очень-очень мудрой, опытной, но в то же время и никчемной, никому не нужной старости-не-радости...

Барды нагонят грусть. И вот, примерно через час езды или немногим более, когда вконец затухнет слабенький сигнал радиостанции, на смену оборудования которой нет доходов от рекламы — но зато нет и самой рекламы! — и спонсорских вложений, а Вас по ватерлинию заполнит поедучая тоска, встаньте и выходите. Прямо в осень. И совершенно безразлично, что это за станция. Вернее, полустанок. Или попросту платформа. Какой-нибудь заштатный километр с безликим номером.

Они все одинаковы, как придорожные столбы. Везде пронизывающий по самый мозг костей холодный ветер с Ладожского озера. Трепещут голыми ветвями под его порывами грязно-белесые березы, дрожат последними листочками осины, на одной из которых, говорят, повесился Иуда, гудят, раскачиваясь, мачтовые сосны, ворчливо потирают лапы ели. Гонимый ветром косой дождь всё глубже запускает мокрые иголки за ворот Вашего пальто. Вакансия Луны замещена единственным исправным здесь прожектором, и лужи на растрескавшемся асфальтобетоне, противно чавкая под Вашими подошвами, зеркально отражают его бледный безжизненный свет. Укрыться от осеннего ненастья негде — зал ожидания закрыт. Хм, закрыт? Ну да, априори не может быть открыто то, чего не существует! Есть только будка с крепкой дверью и зарешеченным окошком. Кассирши нет. Она живет неподалеку, километрах в десяти, и явится перед прибытием первого утреннего поезда. И, на её жаргоне, обилетит вас. В один конец...

Вы пристально глядите вслед убегающим в ночь огонькам и только сейчас понимаете — кончено, поезд ушёл! Вернётся ли? Видимо, да... Ох, простите, естественно, да! Только — завтра.... А будет ли Завтра? Конечно же, да! Очень может быть, да. Есть надежда, что — да...

Вопрос в другом: куда вернётесь Вы? Домой? Да ладно, бросьте, кто Вас дома ждёт?! Будьте же честным до конца хотя бы здесь, наедине с самим собой. Кому Вы там нужны? Собаке разве что... Если бы дома Вам было по-человечески уютно и тепло, Вы никогда не оказались бы на этом жутком полустанке!

А если бы Вы не покинули тот с горем пополам прогревшийся вагон, то где бы в результате очутились этой ночью? В такой же мрачной и зловещей осени, только намного дальше, без какой-либо перспективы на Удачу... Да что теперь гадать?! Ведь поезд всё равно ушёл! Без Вас...

И вот тогда Вас, как запястья кандалами, сковывает Страх. Из самых тёмных омутов души всплывают нелицеприятные воспоминания, которые считались Вами напрочь позабытыми. Вы заново проигрываете — если угодно, переигрываете — проигранные в прошлом ситуации. Однако раз за разом понимаете, что снова проиграли. Причём куда как горше проиграли, нежели прежде, наяву. Вы чувствуете безысходность. В прошлом — мрак и стыд. В будущем — мрак и неопределённость. Сегодня, этой ночью, здесь, на N-ном километре ветки Питер-Сортавала — всё тот же мрак, холодный колкий дождь и ветер с Ладоги. Замкнулся круг. За осенью снова наступит осень. И одиночество длиной во всю оставшуюся жизнь... Да сколько ей ещё тянуться, этой жизни?! Поезд ушёл. Остались только Вы, платформа, ночь и Страх...

Тот самый поезд, пусть даже курсировавший по воде, а не по рельсам, которым до сегодняшнего вечера теоретически можно было возвратиться к привычным алтарям и очагам, ушёл. В небытие. Вместе с несчастным машинистом. И смерть его отрезала полковнику пути назад. Теперь — вперёд! Только вперёд. Очень возможно, в Никуда...

Он огляделся, как нашкодивший подросток, вздохнул, отстегнул флягу, что ждала своего часа на ремне, сделал большой глоток, поморщился, занюхал 'огненную воду' рукавом и привалился к толстому стволу аборигена-вяза.

Среди ночи он проснулся, среди ночи,

Сел на лавке, потянулся, спать не хочет.

Рюмку водки опрокинул — полегчало.

Завтра снова мчаться клином в бой на чалом...

Эй, хорунжий, зря, брат, тужишь!

Чалый твой пройдет по лужам

Да по рытвинам,

Пронесёт через канавы,

Пролетит по росным травам.

Спой молитву нам!..

...Поутру гетман, хотя и не уснул на боевом посту и больше не прикладывался к плоской фляге, всё-таки очень смутно помнил, как его подменил Петропуло. Впрочем, он не без основания подумал, что раз уж пробудился здесь, под боком у Алины, а не в чистилище перед распределением в рай или ад, ночь в общем и целом прошла без происшествий. Наручные часы показывали семь утра. В лагере слышалась возня. Алёнки рядом не было — девушка вообще вставала очень рано.

Гетман позволил себе две минуты полежать с прикрытыми глазами, а после резко встал, натянул брюки и кроссовки. Не время нежиться — 'эллины', вероятно, уже пустились в поиски несостоявшихся рабов.

— Алька, подъём! — немилосердно растолкал он сладко спавшую супругу.

— Аль, пошёл ты..!

— Поднимайся, тётя соня, а то домой отправлю!

— Ага, телеграфным переводом... Отправитель выискался! — не поворачиваясь, проворчала она немного хриплым со сна голосом и вдруг просяще застонала. — Алик, я ещё минуточку!.. Ну, пожалуйста, две минуточки всего... Подумаешь, десять минут каких-то поваляемся, обними меня, мой хороший!.. За полчаса ничего ведь не случится... В горизонтальном положении час пролетит — и не заметишь... А за день эти полтора часа наверстаем легко!

— Чего ты точно не заметишь, моя радость, так это хвоста нашей походной колонны. Чтобы не сказать — арьергарда... Подъём, сова ленивая!

Попутно гетман проверял оружие и уровень зарядки батарей радиостанции.

— Злые вы! — буркнула Алина, через силу приподнимаясь на локте. — Уеду я от вас!

— Далеко?

— В монастырь. Мужской.... Отвернись, морда бесстыжая! — со скрипом поднялась.

— Я отвернусь, а ты опять завалишься...

— Как ты догадался?! — снова плюхнулась на матрас. — Впрочем, мне всё равно, я никого за язык не тянула... А-а-а! Вашество! Ногу оторвёте! Куда вы меня тащите?! В неглиже!!!

— Не в неглиже, а в речку, — поправил Александр. — Подъём! Пижаму снять! Камуфляж надеть!

Когда команда была выполнена на две трети, он, оглядев промежуточный результат, пробормотал:

— Слушай, а ведь насчёт десяти минуточек ты, пожалуй, права... Куда так торопиться, верно?

— Ничего не выйдет, дорогое моё вашество.

Алина чуть подёрнула плечами, дескать, есть предел возможного, быстро натянула футболку и ловко прыгнула в болтавшиеся половинки брюк.

— Намекаешь, что у меня нелады с эрекцией?

— Намекаю, что у тебя нелады со слухом.

— Брехня! Сейчас спою, и ты убедишься, что...

— Ой, не надо!

Но гетман всё-таки придурковато затянул: 'Вставай, проклятьем заклеймённый!'. Алина завизжала и зажала уши. А он, наоборот, пошире распахнул. И сразу же услышал голос Богачёва на поляне:

— ...Нина Юрьевна, хавай культурно! Пальцы из масла, интеллигентка хренова!.. Док, твою мать, пузырь убрал!.. Где эти, блин, молодожёны вечные?! Алёнушка, ещё раз тебя прошу, смотайся, детка, поторопи родных и близких!

— Базара нет!

По травке моментально зашуршали лёгкие шаги — какая уж тут эрекция? Зачем?!..

Базара вправду не было — позавтракали и собрались быстро. Поклажу равномерно разместили на вьючных лошадях. На всякий случай прихватили даже надувную лодку и мотор, прекрасно показавшие себя в разведдозоре и оставшиеся бесхозными после гибели шкипера. 'Не пригодится самим, так на водку сменяем', — оценил выморочное имущество практичный в 'этом деле' Док. Меж двоими немолодыми, спокойными норовом орловцами закрепили несколько плащ-накидок — колыбель для Вовки Цепованного. С проверенной в боях СВДС раненый так и не пожелал расстаться. Свободных заводных коней осталось всего ничего, их расположили поближе к женщинам.

Походный ордер гетман выстроил лично и категорически запретил по пути самовольно менять диспозицию. В авангард он выставил Константина и обоих горцев, вслед за ними на некотором удалении расположился сам с дамами и авиатором. Вьючной караван повели Грек и Битюг. Док и Кучинский пристроились там же, сопровождая походный лазарет. Замыкал кавалькаду арьергард — Серёга, Карапет и трижды уже пострадавший Славка Кожелупенко.

Рейд на Азов решено было совершить правым берегом Дона, через увал Донецкого кряжа и окрестности Новочеркасска. Форсировать легендарную реку в виду рабовладельческого Танаиса гетман поостерёгся — патрули 'древних греков' вполне могли контролировать берега. К тому же он понятия не имел, что творилось в ближайшем Задонье. Попросту не успел спросить у Редькина... Как, интересно, выкрутился рыбнадзор?

Двигались то укороченной рысью, то походным шагом, дабы до времени не измотать коней — в этой экспедиции от них зависело очень и очень многое, если вообще не всё. Дэн без особенных усилий приноровился к их неспешному аллюру и теперь бодренько трусил чуть впереди красавца Аквилона. Между любимыми домашними животными гетмана никогда не было особенной приязни, потому он, когда пёс вроде бы игриво попытался укусить коня за бабку, навёл порядок зычным окриком, а при повторном посягательстве проявил чудеса джигитовки — буквально сполз с седла и изо всех сил наподдал Дэну кроссовкой. Поджарый, дерзкий, стройный вороной ахалтекинец Басмач легко нёс на себе Алину, весёлую и жизнерадостную, явно превозмогшую и шок после диверсии пиратов, и беспощадную милитаристскую побудку поутру. Следом за ними неуклюже передвигалась Алёнка на изумительно красивом сером Орлике, молодом статном рысаке, который одним своим видом олицетворял мировую славу генерал-аншефа графа Алексея Орлова-Чесменского и созданного им Хреновского племенного конезавода. Будто могущественный придворный Екатерины Великой не мог заложить предприятие в ином, более благозвучном месте...

Хорошо шли, преодолев за полтора часа десяток верст, а то и более. Расположиться на ночлег гетман предполагал где-нибудь между Новочеркасском и Ростовом, наутро обойти чуть севернее прах родного города и форсировать Дон в виду Азовской крепости, а там как Ду... да Бог, чего уж дурью маяться, положит на душу.

Погода стояла просто изумительная, солнце не жарило, небеса были подёрнуты дымкой перистых высотных облаков, с юго-запада — с моря — тянуло свежим влажным ветерком. Шли хорошо, без остановок и натужных ускорений, в зависимости от рельефа меняя аллюр лошадей то на походный шаг, то на укороченную рысь. Форсировав вброд неглубокую речку со странным, если карта не врала, названием Кундрючья, путники двигались теперь пологим увалом Донецкого кряжа, объезжая бесчисленные овражки, дубравы, болотца, пруды, заросли кизила, шиповника, дикой сирени и бузины.

Заскучавший гетман попытался было вытянуть на разговор своего ангела-хранителя, лукавого ушастого щенка, но сучий дух молчал. Наверное, гулял по Запределью или питался чем-то своим, ангельским. Нормально! Значит, внешних осложнений не предвидится. Пока... Гетман расслабился и по-хозяйски оглядел зелёно-серые просторы. Ну да, — в который раз уже подумал он, — после Чумы и гибели людской цивилизации земная Флора разгулялась будьте-нате! Теперь, по крайней мере, с ней всё ясно — от пуза крови напилась...

Метрах в четырехстах справа по ходу движения кавалькады на фоне зелени лугов и серости проплешин довольно ярко выделялось жёлтое пятно. Придержав Аквилона, гетман поравнялся с девушкой.

— Лети за мной, Алёнушка, я подарю тебе солнце!

— А маме Лине луну, да?

— А мама Лина с ним ночью поговорит, — раздался в наушнике ворчливый голос супруги. — При луне да по-всякому... Летите уж, солнцем палимы!

— Икарам во все времена было принято опалять крылья, как домашней птице перед жаркой. Ну и ладно... Лети за мной, малыш! За солнцем! — воскликнул он и передал в эфир. — Ордера не менять! Мы — ненадолго, солнышек нарвём.

Гетман дернул повод вправо и, резко наддав Аквилону шенкелями, бросил его в карьер — стремительный галоп.

— Догоняй, малыш! Посмотрим, чего стоит твой Орлик... Йа! Йа! Йа! Гонь! Гонь! Гонь!

Набрав темп, он, двигая телом в такт движению коня, выключил телефон-радиостанцию. На всякий случай. На случай всяких откровений...

Они вдвоём стремглав неслись навстречу жёлтому пятну и очень скоро сходу врезались в чащобу громадного одичавшего подсолнечника. Верным кинжалом непревзойденной кубачинской работы Александр с седла рубанул приглянувшийся стебель и, прыгнув наземь, коленопреклоненно вручил Алёнке крупный мясистый цветок. Чуть припорошенный белесой пылью чёрный диск семян и впрямь казался Солнцем, окаймлённым по кругу, как при полном затмении, ореолом лепестков-протуберанцев.

— Что это, па?! Как солнышко! — девушка недоуменно разглядывала подсолнух. — Ой, там семечки! Настоящие семечки! Я пробовала такие... давно, ещё тогда, когда была маленькой. А их можно кушать?

Самодовольный Александр только сейчас подумал, что в их семье жареные семечки как-то не получили должного распространения, а девчонка, проведя всю жизнь на севере, мало не за Полярным Кругом, едва ли видела подсолнечник в естественных условиях.

— Можно, милая, только вкуснее будет, если сначала обжарить, — резонно заметил он, а сам потянулся к её поясу и выключил телефон, хотя и не заметил на ней ни проводной гарнитуры hands-free, ни Bluetooth. — В народе это растение называется подсолнухом, по науке же...

Но девушка его не слушала. Она подскакивала и восторженно кричала:

— Солнышко! Солнышко!

Кепи упало под ноги, и золотистая копна волос лучами солнца разметалась по плечам юной красавицы. Александр подхватил её на руки, приподнял над землей, крепко прижал к себе.

— Солнышко мое маленькое!

— Солнышко! Солнышко! У меня в руках солнышко! — не унималась Алёнка, высоко подняв руки и водя цветком у него над головой. Потом вдруг зашептала. — Вот оно катится по небу... катится... всё дальше и дальше к горизонту... всё ниже и ниже... на землю опускается вечер... а после наступает ночь...

Подсолнух скрылся за плечами Александра, руки Алёнки, провожая закатившееся солнышко, обвили его шею, ресницы её затворились и нежно-алые лепестки губ, подрагивая, подались к его губам.

— Ночь... ночь... настоящая ночь! — еле слышно шептала она, обжигая горячим дыханием душу полковника.

— Ночь — время влюбленных...

— Наше время, единственный мой... Боже! Останови время, Боже!..

...И взвился снежно-белый конь над ковылями. И, разметая грудью беспредельный океан степей, понёс влюбленных в сторону восхода. За самый дальний окоём. Вдвоём. Только вдвоём!

Я хотел бы подарить тебе небо

Вместе с солнцем, что встаёт на востоке,

Там, где былью начинается небыль,

Где не будем мы с тобой одиноки...

Увы, их с самого начала было трое, и Александр даже не пытался сопоставить две Любви, определить, какая же из них ему дороже. И не обманывал себя, мол, дескать, любит девушку как дочь. Давно решил: раз жизнь — вторая, пусть их тоже будет две. Решил холодным гетманским рассудком. И пожинал теперь плоды своего безрассудства... И плевать!

— Ещё плюется! — тявкнул лопоухий гетманский хранитель. — Хозяин, надо бы предупредить его, а то...

— Не будем вмешиваться, скоро их предупредят свои, — махнул пергаментной рукой величественный седовласый Старец, вздохнул, потер некстати разболевшуюся поясницу и, кряхтя и охая, пошаркал онучами в направлении печи.

— Добьёшь ты себя, Старый, этим травяным отваром, — потряс ушами райский спаниель. — Пёс его знает, чего ты туда замешиваешь... Кстати, помочь ему не хочешь?

— Ну, это не пираты, — вяло отмахнулся Старец. — Справится...

...Ничего справлюсь как-нибудь, — подумал гетман. — Вот только как?!

Придумать выход из создавшегося не сегодня треугольника он не успел. Прямо сейчас их тоже стало трое — в подсолнечник с намёта залетел Рязанец.

— Господин полковни-и-ик! — истошно проорал парняга, не замечая командира в зарослях гигантских масличных культур. Чем милостиво подарил влюблённой паре шанс разжать объятия и сохранить лицо.

— Славян! — мгновенно приведя себя в порядок, крикнул гетман. — Я здесь!

Тот моментально дёрнул повод, поворотил коня, звонко хлестнул его и миг спустя едва не сбил обоих с ног.

— Полегче, дядя! — гетман чудом успел выдернуть девушку из-под копыт. — Что стряслось?

— Ох, блин, извиняйте! Разрешите обратиться, госпо..?

— Как дам щас в лоб!

— Да-да, виноватый... У вас, это, рация не пашет, а там от речки подходют какие-то, до фига их.

— Твою мать! — досадливо поморщился гетман. — Алёнка, на конь! Славян, гони! Па-а-ашли в карьер!!!

Он что хватило сил перетянул красавца Орлика тяжёлым жёстким стеком. Да так перетянул, что даже Аквилон, лучший из рысаков станицы, не смог нагнать его до самой кавалькады казаков.

Друзья застыли, ожидая гетмана, метрах в трёхстах от вековой дубовой рощи. А с юго-востока, из придонских низин, надвигалось внушительное облако пыли. Гетман резко выдернул бинокль из специального кармана на луке седла, вгляделся в тучу. Ясно, белые туники! С прибытием вас, древнегреческие всадники! Большой привет рабовладельцам от свободного казачьего народа! Пусть Зевс будет свидетелем, мы не искали вас и на шашлык не приглашали. Корите после только лишь самих себя!

— В связь! — прокричал он и только сейчас включил радиостанцию. — Эфир без дела не засорять! Костя, разворачивай авангард по опушке влево, интервал двадцать шагов, пулемёт — на сошки. Серёга, свой арьергард — вправо. Я — по центру. Коней с передовой убрать, использовать естественные укрытия. Огонь по команде. Врачи, дамы, лётчик, ведёте караван в дубраву. Шаталин — старший. Всё, к лесу в карьер — марш!

— Чем дальше в лес, тем ближе вылез, — раздался в наушнике обиженный голос Дока.

— И толще партизаны, — мгновенно прорезался ехидный смешок. Алина? Кто ж ещё?!

— Не засирать эфир! — рявкнул гетман. — Виноват, не засорять... Док, не фыркай, навоюешься еще! Отведи людей и лошадей метров на 100-150, АГС не разворачивай — где там стрелять? — готовь на всякий случай круговую оборону. Впрочем, не думаю, чтобы она понадобилась — роща маленькая, позиция на опушке хорошая... Да! Рязанец! Нет, у тебя конь в мыле... Грек!

— На приёме, — отозвался Петропуло.

— Галопом обогни дубраву, посмотри, эти козлы до обходного маневра или засады не додумались. Хотя — вряд ли... Никоненко, лесок проверь. Всё, марш! Марш! Марш!

В серо-зелёный тын опушки рощи колонна влетела через полминуты. Прутья жёсткого кустарника больно хлестали по бедрам и голеням, сзади хрустко треснула материя, кто-то тут же в сердцах помянул российский вариант эллинской гетеры, маму самого первого грека и процесс полового сношения с нею противоестественным образом. Гетман прыгнул с седла, бросил повод, слегка наподдал Аквилону по крупу ладонью и, заранее дослав патрон в патронник доброго АКМС, занял прекрасную позицию между стволами невесть откуда затесавшейся сюда раздвоенной ольхи.

Тем временем псевдоэллины приближались, однако не особо быстро — то ли вальяжно, то ли даже нехотя. Уверены в неодолимой силе конной своей рати? Идиоты! Дубравка невеликая, в ней оборону казаков особенно не растянуть, в заросли сходу не ворваться, а значит, не найти себе естественных укрытий. В открытом поле сомкнутые армии сражались только в средние века. А может, они вовсе и не думают сражаться? Может, это посольство с мирными взаимовыгодными предложениями?.. Ага, наметилось перестроение!

В полуверсте над кавалькадой вероятного противника прозвучала зычная команда, и 'греки' бестолково, но довольно быстро поменяли строй. Теперь они двигались не вытянутой колонной, а фактически плечо в плечо, фалангой, двумя плотными шеренгами по... по... ровным счётом по 24 всадника. Передовые взяли карабины на изготовку, грянул нестройный залп, пули большей частью щёлкнули по ветвям в кронах деревьев, а некоторые, противно свистнув, вовсе улетели в белый свет. Но шли красиво, будто на параде! Неужто знаменитые стратеги и философы Эллады не объяснили этим недоделанным потомкам, что сомкнутый строй хорош был для спешенных латных воинов, вооруженных длинными копьями, и то лишь против дикарей, размахивавших суковатыми дубинами, а с появлением и совершенствованием огнестрельного оружия стал попросту губителен?! Впрочем, наверное, это последствия приверженности рабовладельческому укладу. Халявный рабский труд приучает свободных граждан к праздному времяпрепровождению, а безделье — первый широченный шаг к слабоумию, ибо как раз труд создал из глупой обезьяны Человека Разумного. Не стоит думать, что процесс этот необратим...

Грохнул повторный залп. С тем же эффектом. Никаким. Может, ворону подстрелили, но не более того... Что ж, господа рабовладельцы, — усмехнулся Александр, чувствуя себя немного Македонским, — первый шаг сделан, шахматный дебют за вами. Типичный ход: Е-два на Е-четыре. У вас, правда, — едва-едва... Но мы, поверьте, не в обиде. Мы сразу перейдем в эндшпиль!

Никаких сомнений в агрессивных намерениях танаитов и в собственном праве на решительный отпор у гетмана не оставалось. Он в последний раз обозрел конную фалангу в бинокль и отдал команду казакам:

— Внимание на опушке! Целики на двести. По моей команде — косоприцельный огонь по противоположным от себя флангам. Хорошо идут, гады, кучно! Боеприпасов не жалеть! Добивать будем из подствольников. Если потребуется...

Всадники приближались, всё так же постреливая на ходу. Вдруг по фаланге снова прозвучала некая команда, и строй начал растягиваться по флангам. Интервалы между всадниками стали увеличиваться, возросла и скорость их движения. Медлить было нельзя. Гетман отбросил за ненадобностью складной бинокль, совместил прорезь на прицельной планке автомата, срез мушки воронёного ствола и грудь чем-то приглянувшегося ему 'эллина'.

— Огонь! — провибрировал у мочки уха крохотный щекофон беспроводной гарнитуры радиостанции, предавая команду в эфир.

Нарастающий топот двух сотен копыт и буханье древнегреческих карабинов были внезапно прерваны грохотом длинных очередей. Густо летевшие трассирующие пули выкосили конный отряд, будто дурную траву, а через несколько мгновений, во время перезарядки и охлаждения автоматов, под одинокий лязг горного пулемета в гущу поверженных тел людей и лошадей понеслись смертоносные дары подствольных гранатометов. Чуть правее позиции гетмана оглушительно ударили одиночные выстрелы. Мать твою, СВДС! Откуда?! Ведь не Марков же! Неужто Док?! Сказал же, бля...!!!

— Док, ты где?

— В Караганде! — донесся из наушника обиженный голос генерального врача. — Мы с Петровичем всё-таки развернули АГС-17. Подтащить вам?

— Спасибо, перетопчемся. Уже перетоптались... Ты 'эсвэдэшку' кому-нибудь давал?

— Да, так тебе Цепованный с ней и расстался!

— Не расстался, значит... А где он сам?

— Сам... Сам ты понял, что спросил? Где ему быть?! Лошади — вот они, родимые, значит, и он... Саныч, бля буду, нету!!!

— То-то и оно, что нету... Он где-то здесь, рядом со мной, из 'винта' нахлобучивает.

— Ну, блин, закончите развлекаться, я ему такого галоперидола вколю, на неделю в букву 'зю' превратится!

— Не возражаю. Кстати, мы практически закончили.

— Тем более... Слышь, Вовчик, готовь задницу к процедурам!..

'Избиение младенцев' завершилось несколько минут спустя. Финита, бля, комедия! Фиаско танаитов было полным. Шагов за двести от лесной опушки в дыму и пыли слабо копошилась груда людских тел и лошадиных крупов. Невеликий табунок галопом несся к Дону, погонщиков же гетман насчитал всего десяток... Неслабо! Это вам не заезжих негоциантов в рабство обращать! 48 — 10 = 38. 100 — 38, и это будет... это получается... добрую треть воинства Валентина Митридата-Евпатора в Тартар отправили! Ай да мы! Вот интересно, был ли среди них вчерашний скоморох? Нет, вряд ли, не по тем делам...

— Обороне общий сбор! — скомандовал гетман. — Проверить оружие и снаряжение, выдвигаться в глубь дубравы, к каравану. Рустам, побудь на стрёме. Раненых и придавленных конями не добивай, кто выжил, тому, значит, судьба улыбнулась...

Сам он, исполненный законной гордости за результат скоротечного боя, не спеша побрёл вдоль мало потревоженной огнем противника опушки. Где этот Цепованный, мать его?! Мало ему перелома!

Опытный снайпер, как и гетман, выбрал классную позицию — за толстым пнём, между стволов раздвоенного молодого дуба. Отдыхал после схватки. Ну-ну, сейчас получишь от Дока благодарность! С занесением. В ягодицу...

— Вовка! — негромко окликнул гетман снайпера.

А в ответ — тишина...

А во лбу — едва приметная сухая ранка...

А на затылке — рваная кровавая дыра...

Шальная пуля. Та, что дура. Откуда она прилетела, мать её?! Там же никто не целился! Ой, ё-о!!!... Один наш и несколько десятков танаитов. Виктория! Да разве от этого легче?.. Володя — первый. Второй, если быть абсолютно точным, но первый свой, с кем столько лет в одном окопе, за одним столом... Последний ли? Сомнительно...

До крови закусив губу, полковник обессилено присел на высохшую суковатую лесину, закурил и вновь, в который раз уже, задумался, насколько прав, — и прав ли вообще, — подвергая высочайшему риску жизни и здоровье верных соратников. Да, все они — добровольцы, даже настояльцы, если уж на то пошло. Однако клич был брошен не 'Спасай Алёнку!', а 'Даёшь волшебный эликсир!'. Да, уточни гетман сейчас задачу, и все они пойдут вперед ещё охотнее, когда безликая, как светлое коммунистическое Завтра, цель вдруг оживёт в прекрасной телом и душой страдалице... Да, цель при этом оживёт! А как Алёнка? Как она отреагирует? Тем более — сейчас, когда Петро Степаныч и Цепованный... Всё, хватит, время дорого!

— Павел Никоненко, Грек, дядя Коля, дамы — остаться с лошадьми и грузами! Остальные — ко мне! Вдоль опушки на запад, шагов пятьдесят от точки входа в дубраву.

— Что случилось, Старый? — отозвался Серёга.

— Закономерная случайность. Или случайная закономерность, как угодно... Док, галоперидол не нужен, прихвати носилки и накидку!

Ожидая друзей, удручённый гетман бросал взгляд то на павшего снайпера, то на небеса, и шептал, как молитву, запавшие некогда в душу стихи Марины Цветаевой:

Белая гвардия, путь твой высок:

Чёрному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твоё дело:

Белое тело твоё — в песок...

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает...

Старого мира последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон!

Ну, вот, — горестно думал он, — ещё один из последних солдат великой некогда империи безгрешным белым лебедем вознёсся к небесам. Уже который за двенадцать лет жуткой эпохи Новатерры! А скольким не сегодня — завтра суждено уйти проторенной Дорогой вслед за ним?!

Лебедей в горней выси гетман так и не увидел. Зато над полем только-только отгремевшей битвы уже вовсю кружило вороньё...

...Довольно скромную по недостатку времени, аршина в полтора всего, могилу оборудовали здесь же, в роще, на залитой солнцем небольшой полянке. Тело героя завернули в погребальный саван из плащей, до этого служивших для него носилками. Умелый плотник Славка Кожелупенко мгновенно выстрогал и сколотил из твердых веток дуба крест. 'Марков Владимир Федорович, 35 лет, москвич, казак. Пал смертью храбрых в честном бою 20 августа 2... года. Вечная память!' — лупой выжег Данилян на пластиковой табличке с траурным обрамлением и яркими алыми звёздами по углам. Такие до поры хранились в каждом рюкзаке десантника...

Алина и Алёнка плакали, Нинка смолила одну папиросу за другой, мужчины молча вглядывались в рану на земле, куда минуту назад погрузили прах покойного. Резким движением кисти угрюмый гетман разломил надвое шейный медальон бойца, одну половинку передал Елизарову — в этой экспедиции генеральный дозорный исполнял обязанности походного писаря, читай, начальника штаба, — другую бросил Маркову на грудь, а вслед за ней и первый ком сухой земли. Грянул прощальный залп. Алёнушка прочла молитву. Капельки спирта, слёзы и цветок подсолнуха пали на свежий бугорок. Покойся с миром!..

Всё! Жизнь продолжается. Седлать коней!

— Проверить груз, оружие и снаряжение, подогнать амуницию, оправиться, перекусить на ходу! Готовность — двадцать минут. Разойдись!

Готовый к маршу Аквилон уже нетерпеливо бил копытом. Притихший до того ньюфаундленд, передохнув, снова принялся хватать его за бабки, за что был удостоен от хозяина куда более сочного пинка, нежели в первый раз. Рыцарственному Павлу Никоненко досталась тяжкая, но приятная доля — экипировать в дорогу Орлика и Басмача. Хозяйки же последних всё стояли и стояли у могилы Маркова. Алёнка рыдала у Алины на плече, а та бросала на супруга взгляды, полные призыва, страха и мольбы. Гетман тут же бросился к любимым женщинам.

— ...Он хороший был! — всхлипывала девушка. — Он очень добрый был и скромный. Он молчал всё время, потому что одиноко ему было!

Гетман обнял их обеих.

— Он пал смертью героя, милая. Он солдат. Мы все солдаты, и такова наша доля...

— Неправильная доля! — истерично вскрикнула она. — Он же не Родину защищал! Он же... он же — из-за меня!

Алина чуть заметно покачала головой. Глаза её, казалось, говорили гетману: 'Вот видишь'...

— Из чего ты это заключила, любовь моя? — как можно более спокойным голосом спросил он девушку.

— Не знаю, па. Просто чувствую...

Она чувствует! Она всё чувствует. Что было. Есть. И, может статься, будет. Не со Вселенной. С нею самой...

С минуту гетман помолчал. Слова были сейчас излишни и бесплодны. Но время шло.

— По коням! — крикнул он. — Ордер прежний, шаг походный. Авангард, пошёл! — и прошептал, глядя на холмик над могилой. — Прощай, брат Вовка! Ты более чем честно выполнил свой долг. Скоро увидимся. Увидимся, ибо мы рано или поздно все Там будем...

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем, -

Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом.

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, -

Не скажу про живых, а покойников мы бережём...

(В.С.Высоцкий)


20-21 августа. ...И гений, парадоксов как бы друг


Учёные Гарвардского университета выяснили, что лабораторные крысы размножаются гораздо быстрее, если им не мешают учёные Гарвардского университета...

Солнце, с каждой минутой набирая обороты, покатилось к горизонту, и диск его в преддверии заката всё гуще отливал багрянцем, как будто вдосталь напитался кровью, пролитой за этот день.

'Ну, сука, как же так?!' — остервенело грыз себя полковник.

Под вечер настроение испортилось совсем уж запредельно. Друзья-соратники молча глотали пыль. Сам он, покачиваясь в такт неторопливому движению коня, бесцельно теребил в руках шершавый повод и бормотал под нос безрадостные песни прошлых лет:

Под рукой теплый руль, а педали и ствол под ногами,

И под боком страна, мне плюющая пулей в лицо.

Затопить бы её, эту землю сухую, слезами

Тех, кто здесь потерял своих братьев, мужей и отцов!..

Среди степи, давным-давно не тронутой крестьянским плугом, то тут, то там темнели пятна молодых лесов, и с каждого ствола, казалось гетману, рекой сочится человеческая кровь...

А впрочем, буйная растительность — это сейчас не так и плохо. Выходить в чисто поле могут позволять себе либо миллионные армии, либо придурки, подобные разбитым танаитам, будь они неладны, одинокому же лазутчику вполне по сердцу тьма и заросли. Только под их маскирующим покровом он способен выжить и выполнить свое предназначение, какой бы голливудской Рембой ни был. Да и то далеко не всегда...

Когда в оазисы Джелалабада,

Свалившись на крыло, 'тюльпан' наш падал,

Мы проклинали все свою работу:

Опять пацан подвёл потерей роту...

Гетман чуть придержал Аквилона, повёл круп в круп с конем Алёнки. Девушка молчала, задумчиво пощипывая гриву Орлика.

— Грустишь, подруга дней моих суровых?

— А чему радоваться? — вопросом на вопрос ответила она, не поднимая вспухших век.

— Да мало ли... Роздых скоро, ужинать будем.

— Разве что... И готовить нам с мамой Линой теперь уже меньше...

Слёзы из глаз её ручьями побежали на луку седла.

Тьфу, мать-перемать! Гетман пришпорил коня, направил на пересечку горько плакавшей наезднице, прыгнул наземь, вырвал из её рук поводья.

— Ну-ка слезай, радость моя!

С этими словами он буквально вытащил девчонку из седла. Крепко держа за плечи, повернул к себе лицом.

— Слабенько как-то плачешь, не по-взрослому.

— Па..!

— Плачь! Двадцать секунд ещё, время пошло... Плачь, я сказал! — даже слегка встряхнул её.

— Я... па... — промямлила она, глядя на гетмана во все глаза. Огромные небесно-васильковые глаза. Быстро подсохшие глаза. — Я уже как бы... больше не хочу...

— Вот и отлично! Даже перекрыла норматив, — смягчился воспитатель. — Не обижайся, девочка. Я прекрасно понимаю твое состояние. Не считай, пожалуйста, меня бездушным зверем.

— Па, я...

— Помолчи! — резко бросил он, но тут же притянул Алёнку к себе, прижал к груди. — Помолчи, моя прелесть, послушай меня. У меня тоже есть сердце, и оно обливается кровью ничуть не меньше твоего, да и любого из наших сердец. Но нам нельзя впадать в депрессию. Мы — в боевом походе по неизведанным местам, где за каждым кустом может таиться смертельная угроза. Нам жизненно необходимо быть собранными, бодрыми, ежесекундно готовыми к действию. Вовчик погиб ради того, чтобы жили мы. Если повяжем свои души путами отчаяния и скорби, запросто можем проглядеть опасность и погибнем не за грош, а значит, геройская смерть его потеряет всякий смысл. Мы никогда не забудем его, но — всему своё время, в том числе и скорби... Успокойся, малыш, встряхнись, соберись!

Она послушалась. Она и впрямь встряхнулась. И даже сделала попытку улыбнуться.

— Всё в порядке, па. Прости, я больше не буду.

— Будешь, никуда не денешься! И я буду. И 'ма'. И каждый из наших друзей... Молодец! Прыгай в седло и догоняй Алину.

— А ты?

— А я... — замялся гетман.

— А я знаю! — попытка улыбнуться наконец-то удалась Алёнке. — Будешь, это... как там его... перекурить-оправиться, да?

— Мх-мх-мх-м!.. — не разжимая губ, практически беззвучно то ли рассмеялся, то ли простонал гетман.

Плюс к мерзопакостному настроению, он чувствовал себя усталым, словно марафонец, и разбитым, как бутыль шампанского о свежевыкрашенный борт нового корабля. Разбитым, как инопланетная 'тарелка' в Росуэлле. Как семейное счастье Уильяма (Билла) Джефферсона Клинтона благодаря глубокой глотке Моники Левински. Как нос боксера Шрамбы Митчелла после боя с Константином Цзю. Как лагерь путников в конце тяжёлого дневного перехода...

— Костик, — передал гетман в притихший радиоэфир, — ты у нас генеральный дозорный или так, праздная гуляка?

— По ситуации, — унылым голосом, явно без настроения шутить, ответил Елизаров. — Как доведётся.

— А не доведётся ли тебе подыскать место под лагерь?

— Если не западло, — вклинился Богачёв.

— Как будто, если — да, то вы отстанете... Во-о-он, справа на два часа, если видите, лесок. Причём, мне кажется, старый лесок, дочумной ещё. Сойдёт?

На что гетман резонно отвечал:

— Сходят лавины с гор и малокультурные пассажиры с автобуса... Сворачивай! Как ты изволил выразиться, вправо на два часа...

Как выяснилось после беглого осмотра рощи авангардом, она и впрямь была не новоделом постчумного времени, а той ещё, что называется, из бывших. Больше того, дозорный издали не приметил крохотного пруда метрах в двухстах от опушки, вернее, древнего оросительного водоема, куда, воспользовавшись властными привилегиями, всецело погрузился гетман, пока свита возились с биваком и ужином. Потом он 'выгрузился', посидел на травке в гордом одиночестве, поразмышлял, перекурил-оправился, как и предположила девушка, проводил взглядом Русика, Беслана и дядю Колю Битюга, погнавших лошадей в луга, поближе к Дону, — дать им остыть, передохнуть, пощипать травки, выкупать по утренней заре. И снова погрузился в мутный водоём. С размаху шлёпая руками по широким, будто масленичные блины, листьям кувшинок, перечеркнул его по диагонали на спине, прошёлся кролем, пару раз нырнул, а после вновь перевернулся на спину, занял устойчивое положение и замер, глядя в сумеречные небеса. В августе ночь на юге всегда обрушивается стремительно, и первые звезды всё ярче проглядывали сквозь быстро сгущавшуюся тьму...

Есть, интересно, среди них Счастливая? Может быть, эта, красноватая, большая, яркая? Нет, это Марс! Бог войны, твою мать... Один из нас уже пошёл к тебе, встречай! Напился за день кровушки, упырь проклятый?!

А может, счастье принесёт вон та, мерцающая ближе к окоёму, на востоке? Всего делов — ткнул пальцем в небо и нашёл свою удачу... Звёздочка, а, звёздочка, выполни, пожалуйста, моё заветное желание! Хочу, чтобы...

— ...Звёздочка, говоришь? — вздохнул в неведомой дали величественный седовласый Старец. — Это не звёздочка, сынок, а звёздное скопление. То самое. Моё. Родное. Огромное скопление, одна из звёзд которого греет своими бирюзовыми лучами поверхность фиолетовой планеты... А ты говоришь, звёздочка! Профан! Слабое человеческое существо... Стоп! Как же ты его так сразу обнаружил, наугад ткнув, как сам изволил выразиться, пальцем в небо? Наверное, почувствовал... Да, это вы умеете! Ну-ну, и что бы ты хотел получить у звезды?..

— ...Хочу, чтобы... — замялся в своих мыслях гетман. — Чего бы мне такого захотеть? Конкретного. Реального. К примеру...

'Водки нет!' — грубо отрежет, ухмыльнувшись, звёздочка. Чахлая свечка в ледяных глубинах Космоса! Да разве в окаянной водке дело?! Укажи путь к спасению! А уже после того граммов сто, пожалуй, и не помешали бы. Или сто пятьдесят. А то, не дай Бог, и все двести...

В размышлении о скором ужине под пресловутые 'сто пятьдесят, а то и...' гетман резко перевернулся на живот, захватил воздух всеми полостями лёгких и глубоко нырнул. По бедру, извиваясь, проскользнул какой-то обитатель местной фауны. Возможно, вовсе и не фауны, а флоры, — например, длинный черешок кувшинки. Тут уж не до тонкостей! Великого стратега обуял не менее великий ужас. Он выбросился, как цунами на Таиланд и Индонезию, на илистый пологий берег, отбежал подальше от воды, таящей в себе непонятную угрозу, насилу унял дрожь, отдышался и только тогда стал прикидывать, как сохранить лицо, пускай даже перед самим собой.

Во-первых, думал он, пёс его знает, что это за водоём, насколько он экологически чист и безопасен как в целом, так и в плане каждого из своих обитателей. Укусит безобидная рыбка, ратан-головешка или карась, а потом окажется, что зубы она перед этим чистила не традиционной пастой 'Жемчуг', а злодейским 'Кометом', который, как известно, проникает в любую обрабатываемую поверхность — хоть в пластик, хоть в эмаль, хоть в хромованадиевую броню, хоть в кору головного мозга. Что уж там говорить о нежной жо... простите, коже гетмана?! Во-вторых, здесь уже юг, а на юге полно змей. Пусть даже не везде, а только — в принципе. Во всяком случае, намного больше, чем в Арктике и в Антарктиде вместе взятых. По-настоящему великому человеку врезать дуба от укуса змеи как-то глупо. Что помнит большинство людей о древнерусском князе Олеге, по прозвищу Вещий? Что его погубила гадюка на почве обоюдной любви к лошадям. Если угодно, конине... И ничего больше! Забылись его славные походы и дела державные. Змеёй укушенный — будто поленом оглоушенный...

И что, теперь Полковнику всея Руси вступать на эту зыбкую, неблагодарную стезю?! А ну как через пару сотен лет учительница спросит ребятишек о Великом Гетмане, и что они ответят? А-а, скажут, как же, помним, это тот, которого змеюка цапнула за ягодицу в какой-то грязной луже под Новочеркасском! Вот будет памятник ему нерукотворный! Стоило ради этого создавать и крепить государство, совершать подвиги на поле брани и в семейной жизни, низвергать Зло, общаться с надчеловеческими силами, стоять на страже Мира, Нравственности и Добра, выступать на партсобраниях, делать физзарядку, соблюдать режим дня, правильно выражаться и питаться?!..

Вот кстати, попитаться не мешало бы!

Но только было чудом спасшийся Отец Народов стал примериваться, где бы выжать промокшие плавки без ущерба для своего личного достоинства (в плане защиты оного от комаров), как послышалось громкое фырканье — к озерку мчался распалённый Дэн. Гетман схватил в охапку воинскую справу, прыгнул в кроссовки и бросился навстречу псу. Допускать водолаза к воде не имел ни малейшего намерения — во-первых, не выгонишь потом, а во-вторых, весь вечер будет вонять мокрой псиной.

— Ко мне! — бросил он на бегу. — Где мама?! Ищи!

Нашли они друзей, родных и близких быстро. Настолько быстро, что гетман толком даже не успел подумать, что не выносит затягивающихся панихид — так вся вторая жизнь могла бы зарасти унылой туей вековечной скорби. Дань памяти павших нужно отдавать конкретными делами, а не бесконечными поминовениями...

На просторной поляне, метрах в двухстах от опушки дубравы, он, к своему глубокому удовлетворению, обнаружил не поминки со слезами, раздачей пирожков БОМЖам и речами типа 'Все там будем', 'Здоровье дорогого усопшего!' и 'Чтобы два раза не вставать — за присутствующих дам!', а развесёлую языческую тризну, правда, пока без песен с хороводами. Но с жертвоприношением. Судя по запаху — тушёнки в гречневую кашу...

Все элементы походного обмундирования и воинского снаряжения, за исключением кроссовок и довольно легкомысленных плавок, были у гетмана в руках, поэтому со стороны жующей компании сразу понеслись скабрезные смешки.

— Хорош-ш-ш!

— А король-то голый!

— Дайте гетману шест! — посоветовал Серега Богачёв.

— Дайте гетману ложку, — поправил виновник нечаянного стриптиза.

— А то совсем разденется, — хихикнула Алина и принялась накладывать ему языческого угощения.

Гетман же принялся натягивать брюки на подсохшие плавки. И чуть было ни шлёпнулся на тыльную часть этих самых плавок от истошного вопля Алёнки.

— Мамочка-а-а!!! Па-а-а!!! — голосила девчонка, показывая пальцем на него, причём куда-то ниже пояса. К счастью, не просто ниже, а гораздо ниже оного.

Никоненко направил туда луч мощного галогенового фонаря, и великий гетман еле удержался, чтобы не брякнуться без чувств. Во всяком случае, не будь Алёнки, завизжал бы ещё хлеще, чем она за миг до этого. На правой ноге, чуть выше голеностопного сустава, недвижимо распластался зеленовато-бурый жирный червь.

— Не боись, Саныч, не помрёшь, — успокоил Док. — Это обыкновенная пиявка, гируда по-латыни. Присосалась, видно, крепко...

— Слушай, я ничего не чувствую!

— И не должен — её слюна обладает анестезирующим свойством. Больше скажу, в ней, слюне этой, содержится полипептид гирудин, который, соединяясь с ферментом крови тромбином, препятствует образованию высокомолекулярного белка фибрина, а разом с ним — и тромбов...

— Игорь Николаевич, имейте совесть, — упрекнула его Алина.

— Так я же — ничего такого...

— Такого — ничего, это уж точно. Сидим, культурно отдыхаем, пищу кушаем, говорим для удобства на языке межнационального общения, а нам тут — бац! Полипептид! Фибрин! Гируда! Выучили вас на свою голову...

— Да-да, прошу прощения, Алина Анатольевна! Короче, Саныч, отсосёт она у тебя каплю кровушки, зато от тромбоза ты теперь гарантирован. Считай, бесплатно прошел курс гирудотерапии.

— Док, у меня, ты сам недавно говорил, прекрасный состав и отменные свойства крови. Если я в ближайшие двести лет подохну, то, уверяю тебя, не от тромбоза. Сними с меня эту свою Гертруду! Эй, там, на камбузе, — обернулся гетман к супруге, — плесни-ка водки для дезинфекции!

— Плеснуть прямо на... хм, засос?

— В рюмку! А на засос я потом выдохну... И не рассуждать мне! Глядите, мужа и правителя поедом едят, казачью кровушку по капле цедят, а она ещё кочевряжится. Засос, ты ж понимаешь... — он машинально посмотрел на ногу и от омерзения аж покачнулся. — Док, мать твою, снимай ты эту хрень болотную!

— Один момент! — в руках у Дока тут же оказался старенький мобильный с фотокамерой. — Внимание, улыбочка! Снимаю!..

Когда пиявка всё-таки была удалена, Док всерьёз собрался испечь её и съесть, но гурмана отговорили со ссылкой на профилактику распространения вируса иммунодефицита человека. Дескать, хрен с ним, с великим гетманом, такого гов... в смысле, добра — завались в любом сарае, а опытного доктора терять нельзя...

Алина подала супругу рюмку водки, хлеб, пучок мокрой зелени и пластиковую тарелку с кашей.

Последней он терпеть не мог.

Потому съел всего каких-нибудь две порции и сыто отвалился на ближайший дуб, обняв любимых.

— Ай, спасибо вам, добрые женщины, за обильный, питательный и на удивление вкусный ужин!

— Ай, на здоровье! — пожелала ему Алина и ворчливо добавила. — Так сказал 'на удивление вкусный', будто его двенадцать лет помоями кормили.

— Мать, не придирайся к словам, ты же прекрасно знаешь, как я не люблю каши и...

— ...и как любишь помолоть языком. Знаю, знаю... Слушайте, а ведь действительно впервые в этой жизни похвалил подобное блюдо. И, судя по тому, сколько стрескал, похвалил искренне. Ну, вашество, беру свои слова обратно!

— Вот то-то же! — раздулся гетман, как индюк. А ведь и впрямь раздулся — столько сожрать! — Впрочем, ты ошибаешься, однажды я уже хвалил кашу.

— Когда это?! — непонимающе взглянула на него Алина. — Я бы запомнила.

— Давно уже, лет пять, наверное, тому. Едали мы у батюшки Макса пшенную кашу с сыром, грибами и луком — пальчики оближешь. Знатная у него мастерица была, ключница Евдоха. Жаль, померла безвременно: девяносто — это разве возраст?!

— А я, выходит...

— А ты, по всему выходит, чуточку моложе.

— Ах ты..!

Назревшую было меж ними ссору, пусть даже шутливую, вовремя пресекла Алёнка.

— Па, а почему твоего друга архимандрита зовут Максимилианом? Это, мне кажется, не крестное имя, не христианское.

— Крестись, если кажется, — философски заметил гетман. — Максим, насколько я знаю, это римское имя, принятое христианскими конфессиями, и означает оно 'величайший'. Максимилиан, вернее, если следовать западной традиции, Максимиллиан, — 'потомок величайшего'. Батюшка наш с рождения был просто Максимкой, а Максимилианом стал уже во второй жизни, в бытность свою Первым Анахоретом, архимандритом монастырской общины Свидетелей Страшного Суда — потомком Всевышнего, его предстоятелем на грешной земле. Макс вообще отличается скромностью, как африканский бегемот — изящной талией.

Алёнка захихикала, прикрывая губы ладошкой.

— Хи-хи... Па, а что означает мое имя?

— А фиг его знает, — честно ответил он, не промедлив ни секунды.

— Ну, па! — надула губки юная красавица.

— Ты, подруга, фыркай не на меня, а на родителей своих. Благо ещё, твоя воспитательница Сергеевна каким-то чудом сохранила метрику, и мы, по крайней мере, точно знаем, что названа ты была именно Алёной, по отчеству Валерьевна, а фамилию, до перемены на мою, носила Ларина. Что же до имени твоего... Не было такого в русских святцах. В народе бытовали диалектные варианты Алёна и Олеся, а происходили они от имён Елена, что по-гречески означало — 'факел', 'сияющая', 'светлая', а также 'избранница'...

'Что в полной мере подошло бы для тебя', — подумал он, а вслух продолжил:

— ...либо Ольга. Ольга-Оля-Оленька-Олесенька. Ольга-Оля-Оленька-Алёнка... Само же по себе имя Ольга скандинавское, дохристианское, причем как мужское, так и женское, — мужчина Хельги и женщина Хельга. Славяне переделали их в имена Олег, вернее, Ольг, и Ольга. Что они означали у варягов, я, ты уж прости, не знаю. Примечательно, что православная церковь очень долго их не признавала и даже киевскую княгиню Ольгу, канонизированную святой, упорно называла крещенским именем Елена. Так что, с определённой натяжкой, для Руси их можно считать единым именем...

— ...Алёнка! — завершила его фразу девушка. — А говорил: 'Фиг его знает'!

— Меа кульпа, — понурил голову полковник.

— Чего?

— Чаво! По-латыни — моя вина, мой грех. Ещё вопросы будут?

— Мой грех... — задумчиво проговорила девушка. — Я давно заметила, что ты как-то не особенно хорошо относишься к церкви.

— Я вообще никак не отношусь к церкви, в смысле — не имею к ней никакого отношения. Просто всегда разделял, как и множество моих современников, лично для себя веру — моё внутреннее убеждение, моё отношение к Богу, даже, если угодно, отношения с Ним, и церковь — институт служителей культа. К последним я отношусь по делам их, например, приятельствую со знакомым тебе Максимилианом и терпеть не могу станичного батюшку, пьянчугу Никодима...

Алёнка была воспитана старой инокиней в традициях христианской убежденности и строгого православного канона, Александр же, в полную противоположность ей, пришел к прямому общению с Высшими Силами, минуя слепую веру и следование религиозным культам. Ему был неприятен этот разговор, тем более с ней и сейчас. Лукавить не хотелось, а рассказать ей правду попросту не мог. Однако он был многоопытен и сумел вывернуться.

— ...Никодима. А вот что означает это имя, я, ей-богу, не знаю, предполагаю только, что оно как-то связано с 'никой' — победой по-гречески.

Алёнка, глядя на него в упор, покачивала головой и чуть заметно улыбалась. Явно ведь понимала — схитрил, выкрутился! Гетман быстро осмотрелся, выбирая, кого бы подставить.

— Что касается некоей Алины, то этимология, то бишь происхождение и истинное значение, её имени тайна великая есть, хотя я и подозреваю, что Алёна и Алина — из одной бочки... Так, кто у нас ещё? Нина Юрьевна? Имя Нина, насколько я знаю, возникло чуть ли не от шумерской богини Инанны, то бишь повелительницы. К нам же оно пришло из Грузии, так звали христианскую просветительницу тамошних народов, — и тут гетман снизил голос до еле различимого шепота. — А вот в России оно значит 'обжора', 'матерщинница', 'пьянчуга', 'хамка', а также 'гений'. Идем далее: Константин по-латыни означало 'постоянный', 'неизменный', 'верный'. Валентин — 'здоровый'. Вячеслав — 'славящий вече' или 'славящий знание', хотя я слышал и другое толкование старославянского этого имени — 'к вящей славе'. Имя Сергей на Руси всегда произносилось как Сергий с ударением на первый слог, а пришло к нам, как утверждает твой ненаглядный 'братан', из давно умершего языка этрусков — предков древних римлян и отчасти современных итальянцев. Означало же оно 'высокий', 'рослый'. А Павел — наоборот, 'малый' по-латыни. Кстати, то же самое означает имя Карапет по-армянски.

— Откуда ты всё это знаешь, па?! — искренне поразилась Алёнка. — Главное — помнишь!

— Что вовсе удивительно в его преклонном возрасте, — язвительно вставил Док.

Между тем гетман уже несколько минут наблюдал, как генеральный врач о чём-то шепчется с Доктором Смерть и Гениальной Пьянчужкой. Необычайно трудно было догадаться, о чём именно. И сообщил друзьям в этой связи:

— Имя Док в русских святцах означало 'жлоб', 'любитель жирных пиявок', 'провокатор', 'злостный нарушитель дисциплины' и 'лицо, склонное к употреблению спиртных напитков'. И если он, Док этот, будет и впредь соответствовать значению своего имени, некто Александр — по-гречески 'защитник людей' — достанет свою добрую плёточку о семи сталистых хвостах и, позабыв о старой дружбе, перекрестит его в Калеку, что в переводе с ямало-немецкого означает 'потерпевший'.

— Ничего, ничего, — расплылся в улыбке Шаталин, — когда придёшь ко мне с простудой, я перекрещусь в Проктолога.

— Думаешь, я удивлюсь? Старая русская традиция — всё делать через жопу. Почему медицина должна выбиваться из общей картины?!

Затронув таким образом в своей шутливой пикировке с Доком честь всего медицинского сословия, гетман увидел, как неодобрительно качает головой Кучинский.

— Александр Петрович, лично вы — счастливое исключение.

— А я что? Я — ничего. За шефа немножко обидно... Ничего, Игорь Николаевич, будет и на нашей улице праздник!

Мысленно представив себе праздник на улице Доктора Смерть, гетман покрылся холодной испариной.

— А что это вы побледнели, батенька? — мгновенно оживился Док. — Не приболели часом? Ну-ка, задницу к осмотру!

— Экий вы, право же, скорый, поручик! А где цветы, шампанское?.. Не улыбайся, Док, в свои пятьдесят два зуба! В натуре, пойдёте, блин, добавлять за палатками, все трое будете иметь бледный вид и шрамы на задних местах.

— Так в меру же, Саныч!

— Ага, мы, типа, свою меру знаем. Только никак не можем до нее добраться — падаем... Слышь, ты, животное, падай поаккуратнее!

Это уже не Доку. Это барбос, расправившись с пудовой порцией каши и свинской ножкой на десерт, не слишком деликатно распластался на траве, подмяв стопу хозяина.

Если не считать этого террористического посягательства, гетману было хорошо, как, видимо, и остальным, собравшимся на посиделки-полежалки у костра. Тепло. Спокойно. Тихо. Мирно. Благостно. Идиллия! Посвистывал на таганке, исходя паром, чайник.

Вдруг Константин поднялся и что хватило силы отстегал его прутом.

— Ты чё, братан?! — озвучил всеобщее изумление Серёга. — Док, заводи, блин, эту, как её... историю болезни.

— Нет, братцы мои и сестрички, история совсем в другом, — дозорный снова сел и по-восточному скрестил ноги. — Дело, стало быть, в следующем. Случилось это, как до сих пор принято выражаться, в ближнем зарубежье. Причём в южном. Житель села Бешмаркантыгданбай достопочтенный Турбинкасым Кирбальмандынов...

Гетман хмыкнул, дамы прыснули в ладошки, Алёнка широко раскрыла рот от удивления — для неё безобидный Карапет Робертович был верхом тарабарщины. А Костик продолжал:

— ...собрался в районный центр за импортным монгольским кизяком. Идёт себе, идёт, ишака в поводу ведёт, степную балладу под нос напевает. Денёк, мол, славный выдался, солнышко светит ярко-ярко. И хорошо, что светит хоть оно, ведь больше и светить-то нечему — соседскому Чубайсу не проплачено ни тугрика... Вон тарбаган куда-то побежал. Да сейчас многие бегут от такой жизни. Потому что Арал пересох. Целина не родит ни хрена. Работы нет. Денег тоже нет. Пенсий не видали с брежневских ещё времён. Китайские товары — дрянь. На Байконуре опять что-то взорвалось. Последний скот передохнет. Внуки кашлять будут. Дети запьют горькую. Сам с женой год спать не сможет. Да и кому она нужна, кобыла старая?..

Костик повествовал так муторно и долго, будто впрямь из бравого дозорного Елизарова превратился в старого ворчливого акына Кирбальмандынова. Объевшийся гетман даже стал позёвывать.

— ...Долго ли шёл почтенный аксакал, коротко ли, да только сбился с дороги и набрёл на тёмную пещеру. Только морду любознательную в провал сунул, оттуда как чего-то засвистит! И вылетает дракон с горящим глазом во лбу. Бум! Бам! Тарарам! Чух-чух-чух-чух! У-у-у-у! Пополз железный змей в степь, оставив за собой гудящую тропу и дымный шлейф, а в селение Бешмаркантыгданбай вернулся только опечаленный ишак. Незадачливого же акына в больнице еле выходили, кое-что из хозяйства вообще не на место пришили. Грыжу и аппендикс... В родную юрту только через год попал. Ну, праздник, разумеется! Жена встречает, дети встречают, внуки встречают, бараны встречают, ишак от радости аж прослезился. Конечно, сели пировать, а как чайник вскипел — пар выпустил да свистнул носиком, у-у-у-у! — сорвался с ковра пожилой акын и ну его палкой охаживать. Их, говорит, убивать надо сейчас, пока маленькие!

Над сказкой посмеялись от души, Алина и Алёнка — даже с элементами истерики. Всё правильно, подумал гетман, смех и слезы — лучшие средства подавления депрессии. Водка ещё, но это на любителя. Вон, Нина Юрьевна, по своему обыкновению, снимает боевой стресс и усталость третьей порцией каши. И приличной, надобно заметить. Куда в неё, худосочную, всё это входит?! Сам гетман, мужчина средней упитанности, еле дышал от двух.

— На прямую кишку надейся, но не переедай, — пробормотал он еле слышно. Почти что еле. Типа. Как бы...

Супруга вновь расхохоталась, а любопытная Алёнка, уловив лишь интонацию, спросила:

— Что ты сказал, па?

— Я сказал... ну, — замялся он, — сказал: на Аллаха надейся, а ишака привязывай.

— А кто такой Аллах? Прости, па, если кто-нибудь совсем плохой.

— Нет, почему сразу плохой? Самый обычный. Самый обычный единый мусульманский бог. Собственно, и наш тоже, только мы зовём его иначе.

— Старцем, — прошептала Алина, за что удостоилась чувствительного тычка в бок.

— Мусульманский... — медленно проговорила Алёнка. — Наш Рустам мусульманский, да?

— Да, малыш, был когда-то таковым — мусульманином. Может быть, и остался, не знаю. А что?

— Мне кажется, он — не очень хороший человек.

— Да, кажется... — машинально повторил за нею гетман. — Кое-что кажется уже и мне... Что ты сказала, малыш?

— Я говорю, кажется, он — не очень хороший человек.

— Вот уж не знаю. До сих пор... вернее, до недавних пор был вполне обычным.

Знала бы ты, — подумал он, — каким этот 'вполне обычный' мусульманин бывает на ответственных заданиях по ходу специальных операций Елизарова и Богачёва! Знать бы ещё, с чего он загрустил, шайтан его дери за все конечности!..

— Не привыкай, девочка, оценивать людей по первым впечатлениям, какими бы верными они ни казались лично тебе. Так можно страшно и непоправимо ошибиться.

— Не буду, па, честно-честно, не буду! Обычный — так обычный... Можно ещё один вопрос?

Она так крепко ухватила гетмана за руку, что он понял — вопрос необычайно важен для самой девчонки, для Будущего, для Вселенной, для Гармонии. Например, почему кровь и редиска красные, а семечки и негры чёрные?.. Касаемо же Шадиева она явно осталась при своём собственном мнении. А ведь провидица! Ох, чёрт, ещё и с этим геморрой!..

— Ну, малыш, чего мнёшься? Спрашивай!

— Даже не знаю, па, удобно ли. Хочу спросить, что означает одно слово. Всегда считала его плохим, ругательным, а сейчас, когда дядя Костик и ты... даже не знаю... Ладно! Скажи, что такое 'ишак'?

Тут уже Александр и Алина хохотали в один голос.

— Ой, уморила! Слушай, а почему ты решила, что это ругательное слово?

— Ну, Серёжа, когда ругался на кого-то, говорил — ишак ставленый, ишак вонючий, ишак бухарский!

— Да, Серёжа тебя научит русской словесности... Ишак, девочка, то же самое, что осёл, домашнее животное, очень полезное, но... но вредное до невозможности.

— Вашество, — упрекнула гетмана супруга, — сам понял, что сказал? Полезное, но вредное!

— Разговорчики! Командир всегда прав! Вот, например, — он, как и в разговоре о Рустаме, перешёл на шёпот, — возьми нашу Ниночку. Ведь исключительно полезный член общества, но вредная же язва, спасу нет! По своей человеческой натуре.

— По натуре, — чуть изменила ударение Алёнка и заговорщицки взглянула на 'учителя словесности', бандита в прошлом Богачёва. — Она не мусульманка?

— Нинуля? К счастью для исламского мира, нет. Сатанистка, я думаю.

— Она вообще-то хорошая, па, только ругается и очень много курит.

— Вот тут я полностью согласен.

— Скажи, па, а зачем ишака нужно привязывать? Чтобы мусульмане не украли, да?

— Дались тебе те мусульмане! Накаркаешь ещё на ночь глядя... Привязывают, чтобы вредный ишак — действительно хороший трудяга, но очень своевольный и упрямый — не сбежал, а то его и Аллах не вернёт. Это просто поговорка, малыш. У нас говорили: на Бога надейся, а сам не плошай. То есть будь, с одной стороны, деятелен и трудолюбив, не надейся, что Бог тебя прокормит от щедрот своих, а с другой — осторожен и опаслив, иначе...

— ...иначе попадёшь под железного дракона! — развеселилась Алёнка. — Это ведь паровоз, да, па?

— Наверняка, моя хорошая, хотя на всякий случай я бы уточнил у дяди Костика.

— А почему дядя Костик называл дедушку... как там его?.. Турбинмурбина акыном? Что это значит?

Это значит, — подумал гетман, — что у тебя, милая девочка, злой судьбой была украдена наиболее содержательная в плане познания Вселенной пора человеческой жизни — детство. Время, когда перед тобой распахивается огромный незнакомый Мир, когда вопросы об его устройстве изливаются из тебя нескончаемым потоком, когда ты каждую минуту узнаёшь нечто новое, а значит, поднимаешься на очередную ступеньку понимания этого Мира и своего отношения к нему. Спрашивай, девочка, спрашивай! Благо, родные мама с папой, а позже — старая инокиня и школьная учительница, заложили в тебя достаточную базовую основу. Ты всё узнаешь, всё поймёшь! Если успеешь. Сколько успеешь...

— Что значит 'акын'? Это самодеятельный певец у бывших кочевых народов среднеазиатских стран — Казахстана и Киргизии. Обычно акыны передавали в форме песен своё отношение к тому, что видели вокруг себя.

— Спасибо, па! Можно ещё вопрос?

— Да хоть десяток, — улыбнулся гетман.

— Что такое юрта?

— Юрта? Это, малыш, та же наша палатка, жилище кочевых акынов, только в несколько раз больше и несколько иной формы.

— Они там жили всю жизнь?!

— Ну, да. Наверняка и сейчас живут. Им, видишь ли, проще было приспособиться к последствиям чумной разрухи — они всегда жили бок о бок с дикой природой и не были привязаны к достижениям цивилизации, например, автомобилям, самолетам, компьютерам, телефонам, микроволновым печам, сервисным службам, доставке товаров на дом и тому подобным благам. С нашествием Чумы их разве только стало меньше, а более они не потеряли ничего. Мы с тобой в этом плане оказались где-то на середине, а тяжелее всего, я думаю, пришлось американцам и жителям Западной Европы. Мы могли жить без тепла и света месяцами и только ругали нерадивых коммунальщиков, а у них в начале века отключения электричества на сутки едва ни приводили к национальным катастрофам, я помню с тех времен переполохи в Штатах и на севере Италии. Мы покупали качественные европейские, японские и американские автомобили, чтобы удобнее было ездить по нашему заснеженному бездорожью, а они на тех же своих супермашинах, чуть выпадал снежок, десятками валялись по обочинам на крышах и боках. Потому мы, не забывшие ещё, как нужно работать руками — откуда бы они ни росли, — по крайней мере, в Новороссии сумели восстановить какое-то подобие прежнего относительного комфорта, а они... Если некоторые из них что-то и смогли восстановить, то им, безусловно, было гораздо труднее, нежели нам. Мы более природны и куда менее избалованы. По этой самой причине, что бы ещё в нашей жизни впоследствии ни изменилось...

Трудно сказать, что в этой фразе гетман подразумевал под изменением, но кое-что на поляне изменилось прямо сейчас. В частности, ветерок. Заметно посвежевший к ночи, он медленно, но верно изменил направление, отчего со стороны холмов повеяло каким-то затхлым, прелым духом и будто бы чужим дымком. Притихший было пёс забеспокоился, сторожко повертел огромной своей чёрной мордой, поднялся, неторопливо обошёл кострище и вдруг, как тигр, бросился в непроницаемую тьму опушки. Из-за ближайшего куста шиповника тут же донёсся его грозный рык. А следом — возгласы испуганных людей. Двоих, как показалось гетману.

Впрочем, он не раздумывал и не анализировал сложившуюся ситуацию. Сработали условные рефлексы опытного воина. Правой рукой дёргая из кобуры килограммовую 'Гюрзу', он левой перебросил девушку через себя прямо на руки Алине и подтолкнул обеих под прикрытие раскидистого дуба. Друзьям его, по большей части столь же опытным бойцам, команд не требовалось. Перекрывая вероятному противнику направление огня, к гетману и женщинам с АКМС в руках перекатился Павел Никоненко. Серёга, поводя своим кошмарным 'Смит&Вессоном', тут же залил из чайника и без того уже практически дотлевшие угли. Разумно, — молча согласился гетман, — долой подсветку целей для невидимых стрелков. Возможных. Вероятных. Даже очень... Сатанистка Нина Юрьевна, пусть и отягощенная обильным ужином, мгновенно распласталась за Шаталиным, тем самым полностью обезопасив от пуль и осколков свои бухенвальдские габариты — что-нибудь сорок на сорок на сорок. Правда, Док тут же и лишил её естественного бруствера — своих сто с лишним на сто с гаком на сто...лько вообще не бывает. Вдвоем с дозорным они, подхватив автоматы за цевьё, бросились, петляя на бегу, к водолазным найдёнышам. Две глыбы, два матёрых человечища!

Потянулись секунды ожидания развязки. Гетман по опыту знал, что они — самые длинные из временны́х отрезков. Не зря ведь говорят в народе, что протяженность минуты зависит от того, по какую сторону двери в туалет вы находитесь... Он мельком оглядел оставшихся друзей-соратников. Все они — дедушка Кучинский, Богачёв, Данилян, даже уснувший было перед ночной сменой стражи Грек, — рассредоточившись по лагерю, перекрыли подходы со всех секторов окружности опушки. Чуть шевельнись кусты, и туда мигом понесутся огненные стрелы трассеров. А где-то ещё бродит по периметру дубравы Славка Кожелупенко... Нормально. Молодцы! Но как же долго! Долго! Долго!!!...

Между тем из кустов донеслись глухие удары, возня, копошение, фырканье Дэна и возгласы Дока: 'Чё, бля?!.. Встал, бля!.. Лапы, бля!.. Пшёл, бля!'. Добрый доктор Айболит, озвучивший перед народом и богами клятву гуманизма вместе с Гиппократом!

— Буря мглою небо кроет... вперемежку с русским матом, — шёпотом продекламировала Алина.

— Уж лучше с матом, чем с пальбой, — резонно заметил гетман. — Молча лежи!

— Такова наша доля, Алёнушка. Мы женщины, мы должны! Раз — лежать, два — молча...

А в это время трое глыб — считая, разумеется, и Дэна, гордого, как депутат Госдумы, — слегка подталкивая кулачищами и развевающимся, как хоругвь, хвостом, доставили виновников переполоха. Двоих. А то и просто двух... Оружие группа захвата не держала на виду явно в связи с ненадобностью. Горе-противник был оценен всеми с первого взгляда.

— Тьфу, мать вашу! — беззлобно выругался Богачёв, оглядывая залитые понапрасну угли.

В деталях осветили ситуацию сразу несколько карманных фонарей. Взорам бродяжьей войсковой старшины Новороссии, одновременно любопытствующим и досадливо-угрюмым то ли по поводу нарушенного отдыха, то ли несостоявшегося боя, предстали двое средних лет очкасто-бородатых 'мальчиков', когда-то, видно, записных интеллигентов, а сейчас... Сейчас — потупленные взгляды, грязно-синие халаты в дырках, обмотанные скотчем кеды, рваные трико. И мягкие академические шапочки надо лбами интеллектуалов. Доцентов с кандидатами. С двустволкой. На двоих одной. Двоих охранников ви-ай-персоны либо столь же важного объекта, если судить по алым некогда повязкам с грозной надписью 'security'. И всё бы ничего, но слишком уж не соответствовали гости, типичные 'дем-СПС', многозначительному во всех смыслах термину security — надёжность, уверенность, стабильность, незыблемость, охрана, безопасность. Ну, не внушали они ничего подобного! Как не походили и на вражеских засланцев, о чём зримо свидетельствовала ироничная, даже наплевательская улыбка генерального дозорного. Уж Костик-то боевиков видал-перевидал!..

Гетман встал, набросил куртку камуфляжа, состроил озабоченную мину, для пущего эффекта дунул в пистолетный ствол и грозно оглядел обоих с головы до пят. А те — его пижонский стек в левой руке, массивный перстень, золотую цепь на шее. И почти дочиста опустошённый Ниной Юрьевной котёл. Голодными глазами. Способные, видать, чертовски, — думал гетман. Ведь именно таким — голодным — должен быть талант!

— Охранники? — спросил он наконец, устав разглядывать бледные истощённые физиономии.

— Как бы да, — без всякого энтузиазма в голосе ответил тот, что держал двустволку. За ремень.

Само ружьё, тоже, видать, голодное, бессильно распласталось измождённым телом на траве.

— Типа как бы да... — усмехнулся гетман, на всякий случай всё же заслоняя подкравшихся Алину и Алёнку. — А на самом деле?

— На самом деле как бы да, — пожал костлявыми плечами надёжный, незыблемый, уверенный в себе, стабильный страж чьей-то безопасности.

— Понятно... А что/кого охраняете?

— Ну... это...

— Отвечать! — рявкнул гетман, силясь не расхохотаться.

— Слушаюсь! — карикатурно вытянулся страж. — Охраняем важный народнохозяйственный объект.

При этом второй резко толкнул его в бок. Ого! Да тут бдительность на высоте!

— Важный, выходит, объект, да плюс к тому народнохозяйственный, — сощурив веки, значительно повторил гетман, но потом хитро взглянул на болтуна. — Как бы?

— Как бы! — кажется, осознав иронию в его словах, облегчённо выдохнул страж, улыбнулся и поводил угрястым носом, точно измаявшийся голоданием ньюфаундленд. Возможно, даже часовым. Не в смысле — как там по Уставу? — вооружённым караульным, а в плане времени диеты.

— Интересно, интересно... — гетман убрал пистолет в кобуру и постучал стеком по ладони. — Что же, милости прошу к нашему, хм, столику! Познакомимся, отужинаем, побеседуем на сон грядущий, — и обернулся к супруге. — Дорогая, будь добра, поухаживай за молодыми людьми, — и очень тихо уточнил. — Если что-нибудь ещё осталось...

— Зачем они тебе? — шепнула та.

— Каши жалко?

— Ушей твоих жалко. Навешают лапши сейчас!

— В каждой брехне есть доля...

— ...брехни. Да ещё какая! Ладно, послушаем. Судя по их виду, про синхрофазотроны.

— Эх, мать, тебе бы опером! — гетман, смеясь, обнял супругу и подтолкнул к заново разведённому костру. — Колчаку не служила в молодые годы, в контрразведке белогвардейской?

— За это ответишь!

— За фильм 'Калина красная'? За Шукшина? Или за Колчака?

— За мои молодые годы. В его время...

Явно воспрявшие духом 'молодые люди' присели на бревне перед кострищем, опасливо косясь на Дэна. А тот, конечно же, не преминул устроиться неподалёку в позе сфинкса.

— Не беспокойтесь, не укусит, — располагаясь, усмехнулся гетман. — Это ньюфаундленд, причём, хоть мы его порой и называем водолазом, настоящий, не скрещённый с русскими собаками. Добрейший от природы зверь, к тому же дрессированный.

— Новатерра, — интеллигентный 'человек с ружьём' тут же перетолмачил англоязычное название породы на латынь. — А на нас как бросился, мы уж думали — всё, в клочья порвёт! Мастифф, как ни крути. Но ничего, только грудью коллегу ударил да порычал немножко.

— Спасибо, хоть не выстрелили, — с ноткой укоризны бросила Алина, однако, спохватившись, мило улыбнулась и подала гостям по миске разогретой на примусе каши, сдобренной ломтями окорока, зеленью и сыром. — А рыкнуть можете и вы на него, он не обидится.

— Благодарствуйте, милостивая государыня, мы как-нибудь воздержимся. Ах, какой аромат! — разговорчивый гость вплотную принюхался к угощению. — А сами вы что же..?

— Уж простите, но мы только из-за стола, — успокоил его гетман. — Не стесняйтесь, пожалуйста, небось, изголодались. Мы-то понимаем, пост — он ведь во всех смыслах пост, не только суть охрана, но и воздержание.

Глядя на этого благообразной внешности мужчину с умными глазами, он подумал: если замшелого секьюрити отмыть да подкормить, из него вышел бы великолепный собеседник и партнёр. Даже не отобрал оружие. Ему казалось, что двустволка — так, понты. Что, собственно, тут же и подтвердилось.

— Ах, что за прелесть! — гость, соблюдая такт, ел медленно и аккуратно, крошечными порциями, но как же тяжело это ему давалось. — Вы говорите 'не выстрелили'. А стрелять-то нам как раз и нечем! Патронов как бы нет.

Второй — молчун — вновь пнул коллегу-болтуна. Тайком. Почти что. Как бы... Однако тот уже завёлся не на шутку.

— Эх, да что там патроны, если стрелять всё равно не обучены! — воскликнул он, отчаянно размахивая ложкой перед носом. — Какая вкуснятина! Под такую бы закуску... Как сейчас помню, в году две тысячи ноль-ноль шестом довелось мне участвовать в экспедиции профессора Лебедятинского-Дрыглы... Не слыхали?

— Так, краем уха, — язвительно бросил гетман.

Ему до жути стало интересно, что за немыслимые ценности народного хозяйства доверено беречь этим как бы охранникам. И кем доверено. И для чего. И для кого. И вообще... Потому он решил разговорить ночных гостей не 'как бы', а вполне конкретно. И заодно отвлечься от проблем сегодняшнего дня. И теперь точно знал, каким именно способом!

— Вот кстати, господа, как вы считаете, не выпить ли нам по поводу исторической встречи по рюмке водки?

— А что, есть водка?! — в один голос вскричали изумлённые секьюрити.

— Понятно, — хмыкнул гетман. — Раз такое дело, можно, пожалуй, и по две...

Атмосфера ночных посиделок, и без того не больно напряжённая после минутного переполоха, рассеялась окончательно.

Конечно, ближе всех к гостям оказался Док с кружкой наперевес. По случаю маневра генерального врача гетман вполголоса продекламировал — как ему показалось, более чем в тему — короткий обличительный стишок времён разгула мер по преодолению пьянства и самогоноварения силами всех здоровых сил советского общества. Ох, мы тогда им дали! Кто — кому, судите сами по реалиям сегодняшнего дня...

Раньше в семьях, стеная плач,

Говорили: 'Пьёт, как сапожник!'

Скоро скажут: 'Он пьёт, как врач,

И ругается, как художник'...

Откуда оный взялся в пыльных кладовых великогетманского мозга, декламатор не имел понятия. Может быть, генетическая память? Да ну, никто в его роду не был особо склонен к алкоголю, ремонту обуви, медицине и изобразительному искусству, ни для кого из предков такой стих не мог стать сатирическим укором. Просто, наверное... Наверное, лет через сто учительница скажет детям: 'Великий Гетман с детства отличался феноменальной памятью — уж такова природа всех по-настоящему великих. Уникальность Великого Гетмана как правителя состояла ещё и в том, что он по-отечески относился к любому простому человеку, умел внимательно выслушать и проникнуться его заботами'...

— О, это были в своем роде уникальные изыскания! — пропустив рюмку, разливался соловьём секьюрити, и гетман уже приготовился 'проникнуться его заботами' минут на двадцать, как вдруг тот перевёл 'проникновенный' монолог в простую и понятную всем русским людям плоскость. — Вот только завхоз нам тогда здорово подгадил. Он, подлец, извольте видеть, малопьющим оказался и совершил с промысловиками бартерную операцию — выменял запасы спирта на тушёнку и пшено. Так мы тогда...

Тогда и выяснилось, что зовут болтливого секьюрити Виктором Дмитриевичем. До Чумы жил в Новосибирске, подъедался в тамошнем Академгородке аспирантом по классу геологии. У самого, как всем уже известно, Лебедятинского-Дрыглы! А молчаливо-подозрительный — до времени — его коллега, по имени-отчеству Федор Михайлович, был известен в определённых кругах столицы как специалист по некоторым видам микроорганизмов, латинское прозвище которых ни фрау Андреец, ни уж тем паче гетману не подсказала ровным счётом ничего. Или опять темнит? Предельно бдительный товарищ! Ещё бы — враг не дремлет... Собственно, так оно и есть. Правда, от Абсолютного врага не скроешься, хоть бди, хоть перебди, хоть вовсе задавись в петле секретности... Ныне же оба бородатых 'мальчика' имеют счастье состоять младшими научными сотрудниками Межотраслевой Академии Реставрации Аутентичного Знания о Мире — того самого важного народнохозяйственного объекта.

Подождите, как-как?.. Гетман по укоренившейся армейской привычке выделил аббревиатуру звучного учреждения и насилу сдержал бестактный хохот. МАРАЗМ! Кто же над ней так поиздевался, над этой Академией? Вернее, Акомедией... Оказалось, Учёный Совет. Из пяти патриархов. Во главе с известным титаном творческой мысли, столпом аутентичного — то бишь подлинного — знания, действительным членом и прочая, прочая, прочая, мэтром науки Мастодонтовым Брячиславом Автандиловичем. Гетман подумал: видно, с юмором у члена всё в порядке. Или с диагнозом...

Учёные мужи поставили перед собой воистину великую и благородную задачу — сберечь и преумножить Знание, накопленное за века цивилизации. Фундаментальное. О прикладном же аспекте — об Умении и Навыке, — к большому сожалению, забыли впопыхах. Так, скопив колоссальную даже по прежним временам электронную базу данных, остались с носом — не сумели запустить компьютеры. Нет, пользоваться-то умели, а вот с электричеством промашка вышла... В первые постчумные годы, как поведал Виктор Дмитриевич, они принимали в общину и даже целенаправленно разыскивали исключительно научный персонал, не принимая во внимание простых трудяг — тех, что привыкли мастерить не ускорители всего и вся, а нужные в хозяйстве мелочи. Например, самогонный аппарат с котлом, работающим — исключительно для крепости конечного продукта — на основе управляемого термоядерного синтеза. Тех самых слесарей, что, еле сдерживая дрожь в коленках, выносят через проходную оборонного завода прихватизированный синхрофазотрон — пусть, дескать, в гараже пока валяется, жрать он не просит, не ржавеет, не воняет, а там, глядишь, сгодится подо что-нибудь. Бином Ньютона, скажем, замариновать по осени или нейтрино наловить в пруду и по углам дорожками рассыпать, чтобы тараканы передохли...

А как спохватились доценты с кандидатами, что без Левши Кулибина — не жизнь, а полное... оно, пустились вербовать мастеровых, да поздно, паровоз ушёл. Кому охота на амбициозного бездельника, к тому же нищего, горбатиться?! Так вот и жили — не тужили: симпозиум, охота, семинар, коллоквиум, рыбалка с острогой и собирательство плодов земных, всё вперемежку... Даже собственную методологическую теорию под это дело выдумали, сродни православному аскетизму допетровской Руси, — мол, истинные озарения снисходят лишь на тех, кто отрешается от благ земных и служит лишь Её Высочеству Науке!..

Гетману почему-то показалось, что член, носящий имя Брячислав Автандилович, и отрешённость от земных искусов ни в коей мере не увязываются между собой. Быть может, это не спиртное, не еда, не женщины, не деньги, но уж власть и гордыня там присутствуют такие, что... Что тут же подтвердил Федор Михайлович: зависти, чванства, дрязг и склок в МАРАЗМЕ — пруд пруди, на всю российскую науку вкупе с эмиграцией! На счастье их, успели занять после Катаклизма вымершую воинскую часть среди холмов, крышу над головой имели. Правда, течёт она, треклятая, а почему — поди-ка разберись...

У гетмана мелькнула вдруг шальная мысль: допустим — тьфу! тьфу! тьфу! — поход закончится успешно, так не забрать ли этих бедолаг к себе в станицу? Академгородок у себя воссозда... да нет! Нет, нет и нет! В какой бы сытости ни обреталась Новороссия, полторы сотни гениев, мало привычных к дисциплине и труду, община не прокормит. Тем паче — гениев амбициозных. Тут же возникнут беспредметные зубодробительные споры, интрижки перерастут в полномасштабные интриги, на благодатной социальной ниве казаков вначале робко выглянет сорняк сомнения под видом безобидной травки плюрализма мнений, а после буйно вымашет под небеса чертополох переустройства — то бишь перековки — всего и вся. При этом возразить ты даже думать не моги! Поскольку ты — ничтожество, простолюдин, серое быдло, смерд, во тьме из праха порождён, а значит, неучем подохнешь однозначно! И довольно скоро. Потому что на развязанный тобою белый террор, выразившийся в безобидной фразе: 'Позвольте, господа, да что же вы творите?!', кучка гениев ответит прогрессивным красным террором: 'Господа на фонарях висят... Целься! Пли!'..

Станица, так уж получилось, на гениев была бедна. Богата разве Ниной Юрьевной, но той — плевать! Плевать на всё, кроме своей алхимии, спиртного да закуски вперемешку с матерщиной. Остальные просто делали своё дело. Когда хорошо делали, когда — не очень, а когда — даже талантливо. Немного жаль вас, господа ученые мужи, но, как говаривал Остап Сулейман Берта Мария Бендер-бей, любимый сын турецко-подданного, нам хулиганов не надо, мы сами хулиганы... А вот носители информации — вы уж не обессудьте! — мы на обратном пути приватизируем. Вам они всё едино без нужды. А нам — чем дальше в лес, тем больше пригодится. И вас не обидим, взамен дадим водки, патронов и чаю. А то, не дай Бог, даже чая...

— Чаёк у вас, господа, знатный! — умильно бормотал геолог. — А уж водочка!.. Не откажите, милостивая государыня, ещё стаканчик!

— С чаем-то ладно, мэтры, и у нас проблема, — поморщился гетман, — но уж самогон вы, почтенные, неужели не могли сварить?!

— Или сырым бы выпили, — поддержал его Док.

— Да пробовали, — обречённо махнул рукой Виктор Дмитриевич. — Такая, простите, бурда получалась.

— Ну да, это не синхрофазотрон, — проворчал гетман себе под нос. — Ладно, милостивые государи, давайте по крайней стопке и... нам пора на боковую, а вам, как говорится, честь знать, завтра, вернее, уже сегодня, очередной тяжёлый день. Лично вы получите по бутылке водки — только не пейте больше в карауле! — пачке чая и сигарет. С собой возьмёте ещё несколько бутылок, пару чистых тетрадей, кофе, шоколад, немного лекарств и патронов, а также боевой карабин. Всё это передадите Ученому Совету и скажете, мол, низко кланяются гетман Новоросской казачьей республики полковник Твердохлеб Александр Александрович со товарищи, благодарят за неоценимый вклад и всё такое прочее, сами знаете. Пусть ожидают в гости где-нибудь по осени, приедем с подарками, поможем по хозяйству...

Гетман не собирался весь этот МАРАЗМ тащить в станицу, нет. У него вызрела, как ему показалось, куда более прагматичная идея — распространить на опустившихся мэтров науки своё влияние, подмять их, ну, конечно, подкормить, помочь, освободить, что называется, от несвойственных функций. И загрузить работой, хватит им бездельничать! Пусть занимаются прикладными изысканиями средств и методов, дабы противостоять реальной внеземной угрозе, как бы притянуто за уши это для них ни прозвучало. Смейтесь, ехидничайте, хоть крутите пальцем у виска, ни под какую иную проблематику грантов не будет!

Прощаясь, бывший геолог отозвал гетмана в сторону.

— Александр Александрович, а нельзя мне — с вами? Надоело убожество это, нет мочи! Вы не подумайте, захребетником я не стану и хлопот не принесу. Был ведь и человеком, и специалистом неплохим... когда-то... давно...

— Верю, Митрич, верю, — сочувственно вздохнул гетман. — Однако взять тебя сейчас, увы, не могу, хотя, честно скажу, подумываю об этом. У нас не просто прогулка, а специальная военная операция. Давай-ка вернёмся к этому разговору через пару месяцев, только — тет-а-тет. Извини!

— Да что вы, что вы?! Я всё понимаю. Буду ждать. Удачи вам! Спасибо! Только бы скорее... потому что... я надеюсь... извините!

Он заплакал.

Ну, а кому сейчас легко?!..

Не прошло и получаса, как семья Твердохлеб в полном составе самоизолировалась в походном шатре. Сладко посапывала Алёнка, свернувшись клубочком и пристроив голову на плече Александра. Маленьким клубочком золотистых нитей. Бедный малыш! Алина, бережно перебирая пальчиками её локоны, задумчиво проговорила:

— Да, знать бы этим доцентам с кандидатами, для кого они пытаются сберечь знания людской цивилизации...

— Уж, по крайней мере, не для Мирового Духа! — буркнул Александр. — Во всяком случае, не только для него.

— Угу, я так и думала. Чувствовала, как ты ёрзал у костра... Решил прибрать МАРАЗМ к рукам?

— Там видно будет. Не исключено. С большой степенью вероятности. Однако сейчас не до них. Сейчас у нас...

Он, к счастью, вовремя осёкся, потому что девушка, о судьбе которой и должна была пойти речь, вдруг заворочалась и прошептала:

— Па, ма, можно задать вам несколько серьёзных вопросов? Извините, что не даю вам отдыхать, но это очень важно для меня...

— Не спишь, хитрющий поросенок! — улыбнулся Александр. — Подслушиваешь?

Он трижды перекрестился в душе, радуясь, что не успел наболтать лишнего, и теперь был готов ответить на самый нелицеприятный из вопросов. Красавица порой такие задавала, особенно после общения с Серёгой и врачами. К примеру, что такое 'вагинально', па?..

— Прости, па, я хотела уснуть, да мысли разные в голову лезут.

— Представляю себе!.. Ну-ну, спрашивай.

— Скажите... только простите, если это что-нибудь постыдное или...

— Да простим, простим! — смеясь, заверила Алина.

— Спасибо! Скажите, что такое 'синхрофазотрон'?

— Ох, малыш, — у гетмана от напряжения аж закололо сбоку, — вот это действительно...

— Прости, па!

— Да успокойся ты! Хоть у меня по физике и была оценка 'хорошо', но боюсь, что... Ладно, попробую! Насколько я помню, это колоссальный комплекс технического и контрольного оборудования, предназначенный для ускорения протонов. Синхрофазатрон имеет орбиту постоянного радиуса и постепенно растущее магнитное поле при переменном электрическом, за счёт чего...

Он извергал вульгарные познания о полях и частицах, Бог весть откуда взявшиеся в закоулках памяти, пока Алина ни ущипнула его за одну из важнейших частей тела любого теоретика — за натруженную задницу.

— ...да! Примерно так, малыш. Что-нибудь поняла?

— Конечно, па! — воскликнула Алёнка.

— Что твоя оценка по физике была существенно завышена, — подвела итог Алина.

— Нет-нет, ма, я вправду поняла. Спасибо, па! Не поняла только, зачем протоны нужно ускорять.

— Я тоже, милая, — честно признался Александр. — Больше тебе скажу, я даже не очень понимаю, что такое протоны как таковые... Спим?

— Конечно, па, только ещё один вопрос. Маме Лине, если ты не против.

— А давай! — расслабился он.

Как оказалось, слишком рано...

— Ма, ничего, что мы с папой сегодня вдвоем ускакали в эти самые, как их... подсолнышки? Мне показалось, ты была расстроена.

— Ох, малыш, не бери дурного в голову, я просто пошутила, — вздохнув, проговорила Алина, а сама тайком похлопала мужа по бедру — готовься, мол, к расчёту за содеянное.

— Спасибо, ма! И самый последний вопрос можно? Это действительно очень важно для меня, и если даже вам покажется... поймите, это не простое любопытство, потому что... Не уходите от ответа, ладно?

— Не уйдём, девочка, — заверил Александр, чувствуя железную хватку 'нежных' пальчиков супруги на правом запястье. — Спрашивай.

— Спасибо, я попробую...

Под куполом походного шатра повисли напряжение и страх.

— ...Скажите, что такое 'монгольский кизяк'?

— Уф-ф! — выдохнул гетман. Рассмеяться не было сил. — Монгольский, значит, импортный, самый лучший! По большому же счёту, просто высохшее скотское дерьмо...

...Такое же дерьмо, как многое из того, что уже свалилось на нас в этом походе и что ждёт в дальнейшем. Какое счастье, что есть ещё при этом солнышко в твоих руках, малыш! Есть ещё вот такие милые августовские вечера, когда в лесу, у жаркого костра, за звёздным пологом шатра ночного неба, в кругу любимых и друзей забываются горечь и боль, усталость и сомнения. Остаётся лишь трудное, слабое, зыбкое, бедное русское счастье... Как упоительны в России вечера!


Как упоительны в России вечера!

Любовь, шампанское, закаты, переулки...

Ах, лето красное — забавы и прогулки!

Как упоительны в России вечера...


21-22 августа. Азовское 'сидение'


Для западного менталитета главное — достижение цели.

Для восточного менталитета главное — процесс достижения цели.

Для русского менталитета главное — регулярное 'обмывание' процесса достижения цели.

Как упоительны в России вечера... И как же омерзительно в России по утрам! Особенно для Алины...

Гетман встал на удивление легко и рано, около шести часов. Но если бы кто знал, насколько тяжело дался ему подъём друзей-соратников, и более других — супруги! Как бы то ни было, он проявил твердость, а по отношению к ней — и выносливость. Вытащил спутницу жизни из-под легкого одеяла и, как была, в пижаме-кимоно, взвалив на плечо, пригрозил вынести вон из палатки. При этом много нового узнал о собственном происхождении, уме, наклонностях и тех животных, на которых он порой похож... Но, даже будучи ослом упрямым и жестоким крокодилом, гетман, хищный зверь, козёл, сын бегемота и гориллы, остался непреклонным. По его замыслу, в Азов следовало прибыть как можно раньше. Почему? Хотя бы для того, чтобы тамошние казачки успели влёгкую опохмелиться — а значит, подобреть душой, — но не набраться снова, как оно порой бывает ближе к вечеру...

Сразу после универсального гигиенического моциона и скромного завтрака, когда путешественники уже седлали лошадей, проверяли и навьючивали снаряжение, гетмана отозвал в сторону Богачёв. Как сам сказал, рамсы перетереть.

— Угости сигареткой, Старый, если не западло, — попросил Серёга, когда они удалились за кусты опушки.

— Ты же только вчера бросил!

— Да ладно...

— Любишь ты, брат, это дело.

— Курить?

— Бросать! На моей только памяти раз сто уже завязывал, — гетман распечатал и протянул ему пачку 'Золотой Явы'.

— Когда у рыбнадзора гостевали, ты 'Парламентом' светил...

— Это — для светских раутов. Впрочем, если хочешь, угощайся 'Парламентом', только ищи сам, он где-то в багаже.

— Ладно, давай свою 'Яву'-отраву, — вздохнул Серёга, прикурил и глубоко затянулся крепкой сигаретой. — Ух, ты, блин, как сразу торкнуло-то после воздержания!

— Ну да, целые сутки не курил!.. Что перетирать станем?

— Есть одна тема. Вчера ещё хотел обкашлять, да чёрт принёс 'доцентов с кандидатами'... В общем, народец, как погляжу, на твоей исторической родине собрался тот ещё... Скажем, неоднозначный.

— Это констатация факта или упрёк?

— Это, Старый, как говорили в одном столь же старом, как и ты, фильме, даже не факт, — ухмыльнулся Богачёв. — Это куда больше, чем просто факт, — так оно и есть на самом деле.

— Что примечательно, и я того же мнения, — вздохнул гетман. — Какие будут пропозиции?

— Базар-то фильтруй, братан! За такие слова в культурном обществе очко порвут и прописку не спросят... А предлагаю я, чтобы ты лично меня заставил заняться выполнением прямых служебных обязанностей посольского старшины, то бишь министра иностранных дел и директора службы внешней разведки в одном стакане. Короче, мыслю смотаться вперёд, прозондировать, что там почём и сколько стоит, а вы покуда тут позагораете. Как план?

— Шедевр! — язвительно воскликнул гетман безо всякой паузы. — В одном старом советском фильме, помню, прозвучала фраза: 'Как разведчик разведчику скажу вам, Штюбинг, — вы болван!'

— А в пятак?

— А ну, рискни!

Они мгновенными прыжками повернулись друг к другу полуоборотом и приняли правостороннюю боксёрскую стойку. Но гетман в дополнение предупреждающе выставил указательный палец.

— В остроге сгниёшь!

— Да ладно, за тебя больше выговора не дадут, — поморщился Серёга, но руки всё же опустил. — И что смущает нашего неприкосновенного правителя в моем плане?

— В твоём плане? Лично в твоём плане — ракурсе, разрезе, как угодно — меня смущает некоторая грубость нрава, отсутствие должного почтения, толики нежности и капли человеческого тепла... Молчу, молчу! — воскликнул гетман, когда Сергей вторично принял стойку. — Я, брат, сколько тебя знаю, столько ценю твою отвагу и самоотверженность, можешь не сомневаться. Вместе с тем ценю тебя как друга и соратника. Заметь, живого друга и соратника! Пятьдесят шансов из ста на то, что тебя в дороге просто 'завалят' разбойники или обратят в рабство наши вчерашние визитёры. Я имею в виду не учёных, а танаитов. Впрочем, и те, имея новое ружьё, в условиях нехватки рабочих рук... Если же возьмешь, к примеру, Русика с Рязанцем, шансы ваши уцелеть, конечно, вырастут, но далеко не на порядок, а наш маленький отряд реально ослабнет. Между тем рабовладельцы столь же реально могут возжелать реванша.

— Ты чертовски логичен, Старый! Позавчера мы с тобой и летуном в разведку мотались, да ещё малую выгуляли, и ничего, сами не пропали и отряд не ослабили.

— Ну да, ни разу не ослабили! То-то сейчас на лошадках чешем, а судно и ни в чём не повинного шкипера на берегу схоронили... Но рамс, как ты говоришь, даже не в том. Допустим, твоя разведка прошла удачно. Как ты сообщишь нам о результатах? Наши радиостанции, не забывай, пробивают на десяток километров, да и то в условиях благоприятствующего рельефа местности. Голубя пошлёшь? Или — дымами?

— Да сам и сообщу, — пожал плечами Богачёв. — Для бешеной собаки сотня вёрст не крюк, а вы посидите пару дней, передохнёте...

— Передохнём, — кивнул гетман. — А кто-то в это время передохнет...

— Чё ты лепишь, баран?! Извини, хотел сказать — братан.

— Ничего, меня сегодня и не так уже обзывали... То и леплю! Какая пара дней, Серёга?! Мелкая с начала сентября начнёт ударным темпом загибаться, и у нас нет резерва времени ни то что на солнечные ванны, но даже на безысходную задержку ввиду явного — тьфу!тьфу!тьфу! — форс-мажора.

— Погоди, погоди, Нинка ведь про ноябрь бухтела...

— В ноябре Алёнки попросту не станет, а с первой осенней декады начнутся адовы мучения.

— Нет, но Нинка же... Ой, блин, точно! Прости, брат, мой косяк, что-то переклинило... Ну, да, тогда раскачиваться некогда. Придётся идти слепыми, глухими и ни разу не образованными. Всей разведки — один сраный авангард.

— Костику скажу...

— Ой, я сильно испугался, принесите свежих памперсов! Между прочим, если что, Костик при таком раскладе первым в мясорубку ляжет.

— Не исключено. Хотя лично я такую колонну, как наша, начал бы, образно говоря, рубить с хвоста.

— То есть с меня... Вот спасибо, добрый человек!

— Да не за что. Все мы, брат, под богом ходим. Имя этому богу — Случай. Можешь ты первым 'под раздачу' попасть, могу я, можем все скопом, никаких гарантий. Конечно, риск значительно уменьшился бы, имей мы возможность заблаговременно прочесать и зачистить маршрут движения группой СпецНаз с дальнобойной коротковолновой радиосвязью, имей мы вертолёт над головой, имей мы 'броню' в авангарде и боковом охранении, имей мы сильное прикрытие с тыла, имей мы кругом лазутчиков и осведомителей из местного населения. А где всё это взять?! Счастье ещё, что с нами Бог...

Гетман даже не корил себя за глупую обмолвку. Наоборот, всерьёз посетовал — ну почему же Бог молчит?! То ли опасных осложнений не предвидится, то ли... О втором 'то ли' даже думать было жутко. Впрочем, обидеться на гетмана Старец не мог хотя бы потому...

— ...что просто не умеет обижаться, — махнул пергаментной рукой величественный седовласый Старец. — Ты прав, сынок, серьезных осложнений не предвидится. Пока. Хотя постой, что-то там затевается на западе... Ого!

— Ого, ты, братан, хватил — с нами Бог! Не знаю, как с тобой, а лично у меня такой уверенности нет.

— А у меня есть! — отрезал гетман. — Лично тебя же я хотел бы попросить... Нет, я не прошу, я приказываю: арьергарду в бой не ввязываться при любом раскладе! Ну, разве что при прямой атаке с тыла. Фронтальный удар отражает дозорный с Рустамом и Бесо, фланговые — я с докторами и караванщиками. Никоненко не отходит от женщин. Ты, Карапет и Рязанец — последний резерв. Если нас искромсают, если пути вперёд уже не будет, либо он потеряет всякий смысл — надеюсь, ты понял, о чём я, — именно вы должны обеспечить возвращение уцелевших в станицу. Моя семья — на тебе же.

— Ты, Старый, как будто завещание при жизни оглашаешь, — хмуро посмотрел на друга Богачёв.

— Это я — так, на всякий случай... И не начинай, пожалуйста, ныть, как Док, которому повоевать не дали. Тебе в последнем случае придётся тяжелее всех, поверь!

— Ну да, твою семью кормить — такую-то ораву!.. Шучу я, Старый, не гляди злыднем, как наш добрый доктор — на пустой стакан. Прорвёмся!

— Дай-то Бог...

Сегодня гетман в первый раз всерьёз подумал, что сам он если и прорвётся, то лишь в один конец. Один конец — тот, что у каждого априори один... Ведь человеческая жизнь суть скоротечная тяжёлая болезнь со 100%-ным летальным исходом, передаваемая половым путём, и не более того...

Собственно, всё пока было путём. Верховой путь на этот день гетман наметил не такой уж длинный, всего каких-нибудь полсотни верст, даже, наверное, на пару сантиметров меньше, если смотреть по карте-двухкилометровке. Странники, с тем чтобы не заморить до времени коней, держали шаг неторопливый и размеренный. По левую руку могучим вальяжным питоном извивался легендарный батюшка Дон, а впереди, на западе, уже маячила грязно-зелёная, вся в мелких чёрных оспинах, стена — руины прежних Врат Кавказа. Ростова-папы больше нет!

Родного папы, Александра Александровича старшего, скорее всего тоже нет. Уже давно. Двенадцать лет... В тот самый день, Утром Вселенской Казни, едва проснувшийся Ростов, как саваном, был накрыт облаком ядовитой химии, а довершил гекатомбу чудовищной силы огненный смерч... С десяток лет назад посланцы гетмана облазали низовья Дона вдоль и поперек, пытались отыскать его семью среди спасённых, но... Да и осталось тех спасённых — по пальцам перечесть! Одной руки. А то и меньше...

Город манил полковника, пугая, и пугал, маня, одновременно. Алёнка, полуобернувшись, печально и сочувственно глядела на него. Смолкла Алина, оборвав пикантный анекдот. Друзья притихли. Аквилон всхрапнул. Невидимый, прокаркал ворон. Хрипло покашляв в плавнях камышами, перевалился с боку на бок Дон-питон. Ну, что же, вот и свиделись, Ростов!

Я часто вижу тебя с этапа,

Ростов, мой город, Ростов, мой папа!..

Прости, родной, что не здороваюсь! Желать здоровья мертвецу — это ведь глупо, если не кощунственно. Прости. Прощай! Покойся с миром...

— Уа-у! — вдруг раздался вой где-то в глубинах гетманского Я. — Что, человечинка, душа болит?

— Ещё бы не болела... Привет, животинка!

— Сам привет! Если душа болит, подлечи её, тоже мне — проблема! Хочешь, ангельский рецепт продам?

— Давай, если цены безбожной не заломишь.

— Малоимущий, гы-гы! Записывай: сто грамм водки, пива столько же, портвейн по вкусу, выпить залпом. Принимать на голодный желудок от трех раз в день до бесконечности. Записал?

— А то! Особо помогает при хроническом алкоголизме, да, барбос?

— Да, полкан. А также при рассеянном внимании.

— Не понял!

— Подрастёшь — поймёшь... Бывай здоров, не кашляй, пей микстурку!

— Погоди, сучий дух...

— Глаза разуй, полкан-болван!..

И стало так. Разув обутые, как показалось ангелу-хранителю, то бишь прикрытые, глаза, полковник оглядел степной простор и тут же обнаружил быстро накатывавшее со стороны реки облако пыли. Одновременно в крохотном наушнике забормотал Рязанец:

— Господин полковник, разрешите обратиться, рядовой Кожелу... Командир! — прорвало наконец разведчика. — От речки заходют!

Он придержал коня и горько усмехнулся:

— Шухер!

— Ещё хуже, Саныч, — добавил 'смеха' Константин из авангарда. — Справа тоже группа по верхам летит.

— Надо же, счастье вдруг... — буркнул гетман, прыгая с седла, и, не стесняясь дам, замысловато выругался в адрес земляков, кем бы они ни оказались.

Самое время было впасть в отчаяние. Положение слепого, глухого и безграмотного, по мнению Богачёва, их отряда сделалось просто критическим. А то и ещё хуже, как справедливо заметил Константин. Вокруг голая степь, ни высотки, ни леска, ни захудалого строения, ни даже канавы, лишь редкие кусты да одинокая корявая шелковица, один Бог весть откуда взявшаяся на плешивом месте, а их вполне конкретно взяли в клещи. Где занимать оборону?! 'Под развесистыми сучьями столетней клюквы', — глядя на деревцо, гетман припомнил фразу знаменитого американского прозаика. Облако пыли со стороны придонских плавней с каждой минутой ширилось и зримо разбухало, конные разворачивались в 'лаву', да с севера на пересечку новороссам подходила полусотня.

Бежать поздно. Закрепиться негде. Приехали! Здравствуй, жопа, Новый Год! Или что там ближе по знаменательным датам? Праздник Букваря... Кого это с утра нам Дух послал? Хоть бы братьев по классу!

Классу млекопитающих.

Отряду приматов.

Полевого командира Чарльза Дарвина...

Чарльза аль-Дарвина...

Чарльза Роберта ибн-Эразма абу-Джорджа Дарвина аль-Шрусбери...

Тьфу, дурень!

Нет, не Дарвин, разумеется.

Хотя и он тоже, как говорят, не был таким уж ангелом во плоти...

Тьфу, мать вашу, и что же делать?!..

В любом случае срочно нужно было как-то укрепить позицию. Гетман отдал основной группе команду спешиться и сбиться в круг, укрывшись за крупами лошадей, а сам поднял автомат на уровень головы, ухватив за цевьё, и торопливым шагом двинулся навстречу фронту наступления.

— Старый, — разнёсся в радиоэфире голос Богачёва, — может, это, 'Пламя' расчехлим?

— Не надо, всё в порядке, — обернувшись, улыбнулся он, а после, когда вытащил из уха беспроводную гарнитуру телефона, прошептал. — Тут впору большие сапёрные лопаты расчехлять, рыть траншею полного профиля. Под братскую могилу...

Отряд со стороны реки неумолимо приближался. Гетман, поумерив шаг, на взгляд приблизительно определил его численность в четыре десятка молодых, максимум двадцатилетних пацанов, из которых только командир выделялся его примерно возрастом. Если это бандиты, совсем плохо дело — с борзой молодежью договариваться много тяжелее. А договариваться нужно, иначе — всё, кранты! Впрочем, ни на рабовладельцев, ни на разбойников всадники не похожи: все в темно-сером камуфляже 'от ментюр', стволы болтаются за спинами однообразно, никто не палит в небо, не отстаёт, но и вперёд не лезет — хорошо идут! Явно казачья полусотня, причём служилая, обученная, слаженная. Ну и славно! То бишь любо...

Вглядываясь в едва пока что различимые лица потомков верных стражей Отечества, гетман в который раз уже подумал, какой дичайшей авантюрой стало на проверку его вынужденное путешествие. И сколько ещё вот таких сюрпризов ждёт их впереди... А что поделаешь?! Сказать Алёнушке 'Прости, любимая, так получилось...', вернуться, плюнуть, растереть и дальше жить?.. Как тогда дальше жить?! Впрочем, и возвратиться уже — не два пальца обо... Всё, довольно, хватит! Вовремя сопли распустил, комбат!

Он снова обернулся на свой спешенный отряд. Богачёв уже подвёл на рысях тыловое охранение к основной группе, и сейчас они с Доком пытались выстроить некое подобие оборонительного бастиона из сведённых в двойное каре лошадей, с несколькими огневыми точками из рюкзаков и вьюков. Ну, что же, пусть и чахло, но разумно...

— Ля гард мёр э не сэ ран па! — гетман с прононсом повторил слова французского генерала Камбронна, произнесённые при Ватерлоо, которые запомнил на всю жизнь в оригинале, когда крепил на Балканах боевое братство с офицерами элитного французского полка 'марин'. — Гвардия погибает, но не сдаётся! Как там в их 'Марсельезе', блин?.. Озарм, ситуайен! К оружию, граждане! Ну, это — для французских граждан, а мы, наоборот, разоружимся. Типа. Как бы...

Он остановился и, дабы не вводить служилый люд во искушение, положил автомат на сухую траву. При этом устыдился демонстрировать традиционно капитулянтский жест, лишь чуть развёл руки по сторонам и растопырил пальцы, дескать, разоружён и абсолютно не опасен, как, скажем, нафталин для моли. Правда, за спиной у гетмана притаилась в поясной кобуре смертоносная 'Гюрза', и все восемнадцать — с девятнадцатым в стволе — ядовитых её зубов-спецпатронов нашли бы в скоротечном огневом контакте своего кролика. Не говоря уже о револьвере 'Чешска збройовка' в потайном кармашке. Не считая четырёх осколочных гранат. Не считая ножа и кубачинского кинжала. Не считая оружия пролетариата — булыжников — под ногами. Не считая этих самых ног и кулаков. Не считая светлой головы. С довольно толстой, крепкой и тяжёлой при ударе лобной костью... Случись вдруг боестолкновение, ох, многих же из этих юных витязей не встретят матери, любимые и жёны! Увы, и путь малочисленной новоросской кавалькады тоже оборвётся здесь, среди лугов, на берегу вальяжного и тихого батюшки Дона...

Не нужно крови, братцы-земляки! Нальёте чарку — дай вам Бог за то сто лет здоровья и беспечной жизни, а жалко станет, так хотя бы просто пропустите, мы заплатим, если очень надо... Вот кстати, выстрел из карабина мало поможет обсудить размер тарифа за проезд, для этого существует вторая сигнальная система высшей нервной деятельности человеческого организма — речь... Я вам такую речь задвину, думал гетман, прослезитесь. Только выслушайте!..

Краем глаза он заметил, что правее, метрах в трёхстах, его миролюбивый жест в точности повторил генеральный дозорный. Держись, брат Костик, если с переговорами не выгорит, то нам с тобой — по первой, самой щедрой порции!

А лава приближалась...

Старший привстал на стременах, по наступающему фронту разнеслась зычная его команда, и молодые всадники, в последний раз подняв вихрь степной пыли, осадили лошадей.

Фу-у! Слава тебе, Абсолют! И маме твоей тоже...

Спешились трое: сам командир, юнец бунчужный с конским волосом на длинной пике и... кто-то там ещё. Какая разница, кто именно?! Гетман ликовал. Сердце с каждым ударом сбавляло обороты до обычного ритма, с чувственной души скатились тяжкие валуны страха, безнадёжности и злобы. Довольно искренне изобразив улыбку, он внимательно вгляделся в земляка, направлявшегося к нему быстрым шагом. Самый обычный казачина, помоложе лет на пять, невысокий, крепко сбитый, усатый, чернявый, с точёным, истинно мужским, немного озабоченным лицом. Ну да, на службе ведь! Вот только жарко ему, надо полагать, сердешному, в фуражке-то...

Земляк — майор, он же есаул, если судить по одной большой звезде старшего офицера на погонах — уверенно приблизился, с достоинством кивнул и вскинул правую ладонь под истёртый зелёный козырёк стародавней, советской ещё, полевого образца фуражки, щедро обрызгав гетмана каплями пота.

— Здрав желам, вашь-ско-родь! Если не ошибаюсь, Твердохлебов, гетман северных земель?

И 'гетман северных земель' офонарел! Вот уже несколько минут, с первого окрика Рязанца, он ожидал чего угодно — смертоубийства, оскорблений, издевательств, унижения, в лучшем случае плена, перекрёстного допроса, подозрительности, недоверия, — но чтобы так вот, походя!.. Приехал Рубик-джан, простой шофёр из Дилижана, в златоглавую, пришёл в гостиницу, а ему говорят: 'Вы товарищ Хачикян? Очень рады вас видеть, товарищ Хачикян!'... Вы — гетман? Иногда. Вообще-то я эндокринолог... А может, это Старец пособил, послал сучьего духа с весточкой, мол, так и так, встречайте...

— Почти не ошибаетесь, господин есаул, — усмехнулся он.

— Что значит 'почти'? — с оттенком подозрения взглянул на него служилый.

— Значит, самую малость. Твердохлеб моя фамилия, без '...ов', а в остальном всё верно. Сан Санычем меня ещё зовут. Гетман Новоросской казачьей республики с берегов Равы-реки. Здорово, станичник! — и он с размаху хлопнул по мозолистой руке расслабившегося собрата.

— Ну и зае&ись... простите, очень хорошо! — выдохнул тот. — А я, значит, буду есаул Дыховичный. Кузя... Ну, это, Кузьма Петрович, командир атаманской сотни. Батька вас встречать отправил. Как добрались?

— Да, слава Богу... Слушай, Кузя, хм, Петрович, я что-то не пойму... ну, на предмет 'встречать'. Весточку, кажись, не давал...

— Так ваша весточка сама до нас прилетела, вернее, приплыла, — хитро улыбнулся казачина и бросил через плечо. — Кажи себя, вестовой!

Вот когда гетман пожалел, что сразу не обратил должного внимания на вторую персону из состава есаульской свиты. Сберёг бы пару миллионов нервных клеток. Потому что из-за спины Дыховичного, смущенно улыбаясь и пожимая плечами, выступил... Ростислав Редькин, младший сын славного рыбнадзора Славия.

— Здрассьте, дядя Саша!

— Здравствуй, добрый молодец!

Гетман в порыве чувств аж обнял его. А после — и юнца-бунчужного.

— Ростик вчера до нас на моторке пригрёб, — пояснил есаул. — Старый отправил, как эти уроды грецкие кинулись берега прочёсывать, вас, понимаешь, искать. Ну, батька сразу мою сотню отрядил, чтоб вас, значит, встренуть и подмогнуть, если чё. Да только обыскались мы, с вечера рыщем по округе. А козлы эти, ты гля, вообще оборзели! Давно пи$дюлей дать собираемся, да всё недосуг. Теперь-то не спустим, батька уже вестовых по станицам разослал, ребят подтягивает. С вечера, на́ гад, мониторы к их крепости потянулись, крупным калибром обкладут, мало не покажется.

— Мониторы — это..?

— Это мониторы и есть. Старые катера береговой охраны, мы на них орудийные башни с самоходных гаубиц воткнули.

— Лихо! А с 'греками' мы вчера пересеклись в дороге.

— И как? — насторожился есаул.

— Как положено. Десяток бежавших видел сам, что с остальными — не знаю, мы не 'зачищали'.

— А было?

— Да с полсотни, может...

— Да ты чё!?.. Ой, простите, ваше высокородие: вы чё... Это же без малька половина ихнего войска! Сами многих потеряли?

— Ровным счётом одного, — нахмурился гетман.

— Ай да гости у нас! Вот оно, как Буденный завещал, — малой кровью на чужой территории!

— Малой-то малой, Кузя, да своей, не дядиной...

— Прости, батька, глупость я сказал, — есаул приложил руку к сердцу. — Мир праху его! Ну, что, едем, а то атаман со вчера ещё дожидает, волнуется...

Что ж, так оно и было. Волновался. Который уже час под знойным августовским солнцем волновался. Правда, не столько атаман, сколько строй азовских казаков. Давно уже не столько плотный, сколько потный строй...

Переминаясь с ноги на ногу на каменной, чуть ли ни мавзолеевской — к счастью, под пластиковым козырьком! — трибуне, гетман давно уже не слушал, как господину Головину чертовски приятно... Как он сердечно рад приветствовать в лице... Как он от всей души надеется... На фоне всеобщего развала и разрухи... Во имя, в интересах и на благо... Гетман не слушал. Гетман размышлял. О крепости. Совсем немного — об Азовской крепости, заросшие травой валы которой вполне благополучно просуществовали до сегодняшнего дня. Легендарной крепости, той, что в 1637 году казаки отбили у турок и в течение пяти лет удерживали, отражая басурманские атаки, и чей подвиг впоследствии был назван 'азовским сидением'. Чуть больше гетман размышлял о крепости спиртных напитков, неотвратимым роком ожидавших его в атаманской резиденции как непременный атрибут нового азовского 'сидения' — за столом по поводу исторического визита северных братьев. Ещё он размышлял о крепости земляцких нервов, так, ему казалось, и звеневших под тяжёлыми фуражками и насквозь мокрым камуфляжем. А главное — о крепости своего мочевого пузыря... Крепись, браток! Вон, казаки-донцы держались пять лет, Троя — целых десять... Великий Вождь, Отец народов Новороссии люто завидовал сейчас облезлым псам с вонючей свалки пищевых отходов и распоследнему коту в мешке. Ведь хорошо быть кисою, хорошо собакою — где хочу, пописаю, где хочу, пока... Пока — никак! Не в карман же доброму, радушному, пускай излишне многословному хозяину, не на трибуну, не на плац азовской цитадели!..

Азов... При глубочайшем уважении ко всем великорусским городам и весям следует признать, что на территории нашей страны начала третьего тысячелетия, то есть уже после развала СССР, не было города древнее этого. Согласно официальной историографии, опирающейся на Страбона и Клавдия Птолемея, многие сотни лет до Рождества Христова здесь, в устье Дона, обитали осёдлые меоты — племена, частью родственные ираноязычным осетинам, а частью — современным адыгейцам. Даже Азовское море в те замшелые времена так и называлось — Меотидой. Донские городища меотов, Паниардис и Патарва, позднее стали сателлитами и форпостами всамделишного Танаиса — перекрестка караванных путей из Европы в Азию, богатейшего города Боспорского царства, самой северной колонии античных греков.

Какое-то время городом владели готы, а много позже, когда схлынули волны Великого Переселения народов, — хазары.

Потом иудейскую администрацию хазар низложили витязи блистательного полководца Святослава Игоревича и включили город в состав княжества Тмутараканского.

Потом под нынешним Азовом откинул копыта половецкий авторитет... как бишь его? Азуп? Или Азун? Короче говоря, в честь этого важного исторического события город был назван Азаком. В именительном падеже — Азак.

Потом его якобы тем же Азаком обозвали ордынцы. Почему не Чингисханбургом? А пёс их знает! Тёмные люди, варвары. Правда, по-тюркски это якобы значило уже 'заболоченное устье реки'. Именно — якобы значило, потому что знакомые тюрки за чаем с печеньем уверяли гетмана, что 'ак' на всех их диалектах означает 'белый': Аккермен (белая крепость), Ак-Мечеть (белая церковь), аксакал (белая борода)...

На протяжении четырнадцатого века по Рождеству Христову там жульнически обирала этих самых варваров генуэзско-венецианская колония Тана, за что была прогрессивно уничтожена в 1395-м году Тамерланом, известным в те времена выразителем нужд и чаяний трудящихся Востока. И только после долгих семидесяти с лишним лет пребывания в руинах на стратегически выгоднейшее место наложили лапу турки-османы. Крепкие стены турецкой крепости на долгие века стали надёжной операционной базой ногайским и крымско-татарским ордам для грабительских набегов на Русь, а самим русским заперли выход в южные моря, перекрыли сухопутные пути на Кавказ. Стоит ли удивляться, что первыми крупными военными кампаниями Петра Великого стали Азовские походы 1695-96 годов?

Правда, касательно направленности петровского натиска — на Азов! — бытует и другое мнение. Дескать, наши предки не расширяли пределы державы, а просто возвращались к азам. Начинали не с буки, веди, глаголя и добра, а, как положено, с азов. Аз — первая буква, начало всего, в том числе живого Сущего. Вначале было Слово? Пусть даже так, но ведь в начале слова всегда Буква!

Потом, когда Земля ещё была безвидна и пуста, на ней появились азы, они же светлые скандинавские боги асы. Аз, ас — какая разница?! Издержки диалектов... Азам не слишком понравилось в жаркой, засушливой, недемократичной Азии, куда они откочевали из Гипербореи потому на стыке этого сомнительного континента и Европы, показавшейся им перспективной, они, дескать, создали город Азов. Народам германского языка сей град стал впоследствии известен как Асгард — обитель асов. Самих же азов/асов хвостатые соседи называли между собой готами. Вы скорее всего слышали, дорогой Читатель мыслей, об этих самых готах. Но задумывались ли, что есть по-немецки Gott? Gott mit uns — с нами Бог. Вот то-то же!

Славяне, такие же потомки божественных асов/азов, как и все остальные, в отличие от этих самых остальных, прогулявшись со славным Аттилой-батюшкой по Европам, не позабыли о корнях. Как только схлынула волна Великого Переселения народов, они стали перемещаться в направлении Азова, с запада на восток. Они были мудры. Они возвращались к истокам. Они вновь начинали с азов...

Думаете, дорогой Читатель мыслей, гетман Александр Твердохлеб рехнулся? Вовсе нет. Суть изложенного в последних двух абзацах он некогда почерпнул из проникновенной статьи г-на Н.Васильева 'Загадки древнего города'. Откуда это взял Васильев? От Тура Хейердала, знаменитого ученого, путешественника и писателя, когда великий норвежец на закате жизни посетил Азов. А вот откуда это взял сам Хейердал — бог его скандинавский знает. Он был великим, а великие мира сего в подсказках, даже Свыше, не нуждаются. Правда, похоронен Тур почему-то не в Азове-Асгарде, а в итальянской Лигурии...

К сожалению, по целому ряду причин наши славные предки оставили нам слишком мало однозначно трактуемых свидетельств своего жития-бытия, и единственное проистекающее из этого благо — возможность выдвигать любые гипотезы, вплоть до самых фантасмагоричных. Почему не поэксплуатировать при этом великий и могучий русский язык? Морфема аз в нем достаточно распространена, причём как правило придает образуемым словам то поучительное, то повелительное наклонение: сказание, наказ, приказ, заказ, отказ... Всем без исключения народам мира свойственно представляться более древними и значимыми, нежели то официально принято считать. Молдаване в угаре горбачёвской перестройки объявили себя куда более прямыми потомками античных римлян, чем нынешние итальянцы. Казахи искренне считают Чингисхана своим сородичем. Грузинский атташе по культурным связям с Россией не менее искренне вещал с TV-экрана о пяти тысячах лет истории государственности своей страны. Это не так и много. Всего на несколько сот лет опережает документально подтверждённые факты создания первых шумерских городов-государств в междуречье Тигра и Евфрата. О Египте и Китае даже говорить не приходится... Так чем казаки хуже?! Какие там вольные удальцы по-тюркски?! К — направление движения, аз — бог, ак — светлый. Казак — тот, кто вернулся к светлым богам. Вернулся! Значит, и сам — из тех ещё, из ранешних, из бывших...

Вообще-то фантазировать не вредно. Мыслить и переосмысливать полезно. Больше того, если бы люди не обладали способностью к отвлечённому мышлению, то никогда бы не вышли из разряда крупных приматов. Но есть такие сферы, где смелые мысли нужно озвучивать очень аккуратно, и область Национального — как раз одна из них. Существует огромная разница между национальной гордостью и национальной гордыней. Первая ратует за то, чтобы конкретная нация (этнос, народность, племя, род, землячество) достойно встала вровень с соседями по Земле, вторая выделяет самое себя из числа остальных. Гордыня порождает национализм, а там уже рукой подать и до нацизма. Национальная гордость — чувство, основанное на взаимном уважении, национализм — на унижении, нацизм — на уничтожении, вот и вся разница. И очень печально, что статья с явным националистическим душком появилась в одной из азовских газет — на Дону, в колыбели славного великорусского казачества...

К слову, задолго до воссоединения Азова с Российской империей донские казаки всерьёз потревожили там турок и татар. Как уже говорилось, летом 1637 года они захватили крепость и удерживали её в течение целых пяти лет, что впоследствии было названо 'азовским сидением'. Больше того, фактически подарили этот ключ ко всему варварскому Югу первому русскому царю дома Романовых, Михаилу, сыну Филарета. Как же отблагодарил их великий государь? Не получив поддержки большинства Земского собора 1642-го года на неминуемую войну с Турцией, он повелел сдать город султанским войскам, а к великому визирю османской Порты отправил послов, князя Милославского и дьяка Лазоревского, со словами: 'Если государь ваш велит в один час всех этих воров казаков побить, то царскому величеству это не будет досадно'... Как же часто мне, Автору, известному в определённых кругах любителю крепкого русского — и не только — выражения, попросту не хватает словарного запаса, дабы выразить своё отношение к событиям и личностям нашей истории в той грязной матерной форме, каковой они заслуживают! Об отношениях же Руси с верными союзниками турок, крымскими татарами, которым наши правители регулярно выплачивали дань, можно сказать короткой фразой: скупой платит дважды, тупой платит трижды, лох платит постоянно...

Александру приходилось бывать здесь, в Азове, в безоблачном детстве, и ему очень тогда понравился маленький, тихий, мирный, тенистый, правда, излишне пыльный городок, полный акаций, тополей, каштанов, остролистых кленов и патриархальной благости. Довольно бестолковая застройка придавала в целом заурядному стотысячнику некий стародавний шарм. Дома начала века социальных потрясений вполне удачно гармонировали и с претенциозным административно-гостиничным комплексом на громадном пустыре у набережной Дона, и со сталинским соцампиром, и с множеством 'хрущоб', и с белопанельными брежневскими многоэтажками, и с усадьбами 'новых русских'... прости, Читатель, новых казаков.

В Тот Самый День первыми полыхнули ёмкости с метанолом на химическом терминале. Одновременно район порта заволокло ядовитым облаком концентрированного аммиака. И началось! Многие тысячи чумных, кого до времени пощадил газ, обезумев, поджигали всё, что могло гореть. Над городом взвился огненный смерч. Взрывались бензохранилища, газовые сети и накопители, занимались сады азовчан, гнусно чадили 'хрущёвки', свечками вспыхивали новоделы постперестроечных времен. Мало кто уцелел Тем Самым злополучным Утром...

Лишь несколько лет спустя на пепелище стали возвращаться жители и оседать пришельцы. Атаман Головин Лев Николаевич, бывший директор одной из местных школ, сделал его центром возрожденного донского казачества. Человек хотя и далеко не молодой, но умный, сильный, волевой, решительный, из тех, кто не мужик, но муж, сумел путем переговоров, увещеваний, подкупа, запугивания, а иногда и... что греха таить, нет человека — нет проблемы... объединить станицы, хутора и просто банды в республику Всевеликого казачьего войска Донского. Тридцать конных сотен от Азова до Цимлянска, от Сальска до Ейского лимана — сила о-го-го какая по нынешним временам!

Штаб войска был отстроен как раз на территории крепости, вернее, того, что от неё осталось к третьему тысячелетию. Стараясь не нарушить общего ансамбля, казаки возвели на горке резиденцию, жилые, служебные и хозяйственные строения, гаражи, конюшни, бани, арсенал, разбили плац, восстановили порт в низине. По периметру старых валов выросли невысокие, но толстые стены из кирпича, в углах которых были установлены огневые точки с крупнокалиберными пулеметами и спаренными 23-миллиметровыми зенитно-пушечными установками. У нас покруче будет, думал гетман, но — тоже ничего, сойдёт. Смотаться бы сейчас в одну из башенок да как..!

После молебна и торжественного марша войск свершилось, наконец, и 'как...', и 'пис...', и всё такое прочее. Довольно скоро. Через полтора часа всего. Стиснув зубами мочеиспускательный канал, гетман всё-таки утерпел до... ладно, хоп, забыли! Новоросских гостей разместили в специальном гостиничном комплексе при офицерском собрании, а гетмана и его семью Головин пригласил в собственные хоромы. Пока Алина и Алёнка, приняв с дороги душ, знакомились с женой донского атамана, приёмной дочерью лет двадцати и маленьким родным сынишкой, попутно помогая сервировать стол, мужчины наскоро попарились в просторной русской бане и заперлись в библиотеке. Как сразу понял наблюдательный полковник, это был любимый апартамент хозяина. Да он и сам предпочитал не модерновые, в стиле Hi-Tech, коробки-боксы, а именно такие залы — старорежимные, в коврах, чучелах и картинах, уставленные мягкой мебелью и шкафами, полными книг, с обязательным круглым столом по центру и столь же непременным фикусом. Солидно, мрачновато, несколько тяжеловесно, по-мужски добротно и надёжно. Без вопросов!

— Саня, у меня к тебе вопрос, причём нескромный, ты уж извини.

— Давай, Лев Николаевич, как-нибудь перетерплю.

Главы общин после парилки наслаждались прохладой кондиционера, пили ледяное пиво и закусывали жирным вяленым лещом.

— Слушай, почему ты гетман? Как-то не по-нашенски это, больше по-хохлацки. И потом, гетман — и тут же полковник. В украинской Гетманщине полковник сам по себе был должностным лицом, так его должность и называлась.

— Да знаю, Лев Николаевич, знаю, — отмахнулся Александр. — Мы ведь, когда через полгода после Катастрофы осели на землю, вовсе не сразу пришли к идее казачества. Вариантов было много, честно говоря, даже княжеско-дружинный меж ними проскакивал. И насчёт 'гетмана'... ей-богу, я не помню, кто его предложил.

Гетман лукавил — всё прекрасно помнил. Предложила его Алина. Вначале братья-основатели общины лишь покачали головами, а потом подумали, что 'атаман' — как-то уж очень по-разбойничьи. Решили, дескать, ладно, пусть уж будет гетман. И стал гетман. Да ему и самому понравилось.

— ...У нас это должность и классный чин, а 'полковник' — воинское звание.

— Генералом стать не собираешься?

— Да мои предлагали уже с год тому, но мне кажется, это будет уж слишком. Не было у казаков генеральских званий, помимо наказных — от царя — атаманов. Сразу после перестройки, но я на тех не ориентируюсь. Те были новыми, мы — самые новые.

— Я заметил, что самые... — пробормотал Головин. — К общим молебнам вы тоже не особенно того... Извини, но я предупреждал, что вопросы будут неудобными! И давай, брат, на 'ты' да по имени, ладно?

— С удовольствием. А по поводу вопросов я не в претензии. Знаешь, Лёва, мы ведь изначально не стремились во всём без исключения копировать уклад жизни и традиции российского казачества. Мы — казаки больше, что называется, по духу, нежели по букве. Лично я очень многих сторон этой жизни попросту не знал. Никогда не жил в патриархальной станице, не состоял до Чумы в служилом казачестве, шашки у меня по сей день нет, прапрадедовского 'Георгия' ещё в глубоком детстве проиграл в 'буру', за что получил от родни самых искренних пи$дюлей, а воинскую справу до сих пор привычно называю обмундированием. Мало ли, что делали и чего не делали наши общие предки, как именно обзывали себя, с чего начинали день и чем его заканчивали. Ну не вижу я смысла, имея сигареты с фильтром, крутить 'козьи ножки' или набивать трубку самосадом! Зато свято придерживаюсь — и пока жив, так тому и быть! — принципов иррегулярности организации новоросского войска и обязанности каждого здорового вменяемого согражданина в мирное время созидательно трудиться в общественном хозяйстве, а параллельно с этим состоять на военной службе в одном из войсковых подразделений. И мне плевать, будет он истово креститься, входя в мою резиденцию, или помянет Аллаха. Плевать, носит он усы и чуб или бреет голову под чалму. Пусть хоть панковский 'ирокез' таскает, хоть самурайскую косичку! Но каждую субботу и по две недели в полугодие он, как завещал дедушка Ленин, должен учиться военному делу настоящим образом, в течение всего года нести по графику гарнизонную и караульную службу, подчиняться не жене, а войсковому командиру. По сигналу оповещения о военной опасности он обязан занять место в боевом строю, имея полный комплект готового к бою оружия и снаряжения. Именно это, насколько я понимаю, составляет базовую основу уклада жизни служилого казачества. Буде же кто не желает придерживаться установленного порядка, пусть отваливает — путь перед ним чист. Наш новый Мир огромен и малонаселён, места в нем хватит каждому.

— И что, уходят? — лукаво прищурился донской атаман.

— Да как тебе сказать... — пожал плечами гетман. — Всякое случается... Люди-то разные. Встречаются среди них отпетые единоличники, встречаются пацифисты, встречаются трусы, встречаются ярые анархисты, которым претит всякая служба, дисциплина, организация, порядок, законопослушание, встречаются деловые люди, бизнесмены до мозга костей. Я ничего против таких не имею, Боже меня спаси, каждый волен в выборе идеалов и жизненной стези. Но у нас особенная община, и нам они не подходят по определению. Нам не нужны гении, не нужны герои, не нужны политиканы, не нужны маргиналы, не нужны люди с избытком личной инициативы. И уж тем более не нужны дебилы, алкоголики, наркоманы и злодеи. Я не Иисус Спаситель и не замполит, я не собираюсь возжигать светоч Знания обретающимся во тьме и перевоспитывать заблудших. Есть масса людей, которых устраивают наши теория и практика. Община изначально была ориентирована на среднего человека, призвана обеспечить ему безопасную, привычную, по силам трудную, стабильную, сытую, короче говоря, достойную жизнь. И это в целом получилось. Более того, доходы людей растут, укрепляется военная организация, совершенствуются экономика и общественно-политическая система. Но совершенствуются постепенно и как раз в том направлении, что было изначально выбрано, ибо оно, как показала практика, верно. Потому ни мягких шагов в сторону, ни, уж тем паче, революций, пока я жив и при власти, не будет. Только эволюция! Я не допущу качественных скачков не только вниз, но и вверх, по пути Прогресса. Почему второе? Потому, что одновременно с уровнем жизни должен меняться и менталитет людей — а это дело не сиюминутное, — иначе каждый из них никогда не станет человеком нравственным, а общество — стабильным. Точнее, когда-нибудь станет, но между Сейчас и этим неопределённым Когда-нибудь лежит пропасть времени, заполненная множеством личных трагедий. Нельзя спасти Россию за пятьсот дней, как наивно полагали розовощёкие демократы последнего десятилетия прошлого века. В Туркмении, даже подстёгнутой могучим импульсом всемирно-исторического развития, не удалось за восемьдесят лет построить ни коммунизма, ни капитализма, один Туркменбашизм! Любая революция желанна, так как лукаво сулит счастье всем и каждому, а на проверку оборачивается разочарованием, если не гибелью, ибо она противна природе всего живого Сущего. Революция — суть та же катастрофа. Её, как сказал кто-то из великих, замышляют праведники и мыслители, а совершают бандиты. Наша страна в результате очередной революции встала на путь демократических реформ, а я беспрерывно, вплоть до Чумы, пожинал её горькие плоды на полыхающих 'югах'. Какие-то десятки тысяч избранных — деловых людей, жуликов, гениев, кликуш и им подобных — стали жить на много порядков лучше, а какой ценой? За счёт порушенных судеб десятков миллионов соотечественников, тех самых средних людей, обычных тружеников. Я уже молчу о революционной победе Запада над нашим Востоком в 'холодной войне', отчего весь мир перевернулся с ног даже не на голову, а, извини за выражение, на жопу...

Гетмана давно уже несло. Они сидели третий час, и говорил в основном он, хозяин лишь ловко ставил наводящие вопросы. Впрочем, поговорить он просто обожал, не видел смысла в том, чтобы скрывать какие-то стороны новоросской жизни, а в лице донского атамана нашёл благодарного слушателя. Одно смущало: гетмана не покидало ощущение, что всё о нём Головину давным-давно известно...

— У нас априори нет и быть не может политических партий и течений. Военная демократия, принятая за основу политического устройства Новороссии, не отвергает плюрализма мнений, но лишь до того, как конкретный вопрос будет закрыт моим приказом, решением Генерального Уряда или Большого казачьего Круга. Всё, будьте любезны исполнять, уважать и придерживаться! Никаких несогласных, никаких шептунов, никаких, тем паче, акций неповиновения! Я, пока при власти, не допущу малейшего раскола в нашей крохотной общине и то же самое рано или поздно завещаю преемнику. Есть заведенный без малого двенадцать лет назад порядок вещей. Он постоянно совершенствуется. Но не меняется по сути своей и не перестраивается в частностях! Потому что проверен мозолями, потом и кровью за эти самые двенадцать лет. Если мой согражданин с чем-либо не согласен, он может прийти лично ко мне, я выслушаю, после чего то ли соглашусь и внедрю его предложение, то ли отвергну и аргументировано объясню, почему именно. А станет критиканствовать и собирать вокруг себя кодло оппозиционеров — лишу гражданства и вышвырну вон. Нас чертовски мало, потому и в мирной жизни, и — тем более! — в бою я должен чувствовать в соседях справа-слева альтер эго, то бишь своё второе Я. Грубо говоря, к каждому из собратьев по оружию я не должен бояться на поле битвы повернуться спиной, а в бане — тем местом, что чуть-чуть её пониже.

— Да, да, всё это так, всё так, — согласно покивал Головин.

В конце концов гетману показалось, что от его пространных беспредметных рассуждений хозяин начинает терять терпение. В сущности, он ведь пока словом не обмолвился о цели путешествия. А надо бы уже!

— Вот-вот... Именно таких людей, Лева, я и взял с собой в дальний поход, по принципу 'лучше меньше, да лучше'...

Атаман явно оживился.

Гетман не стал его томить.

Гетман всё рассказал.

Как есть.

Как было.

Кроме Старца...

Когда рассказ был закончен, мужчины долго молчали, напряжённо глядя в опустевшие пивные кружки.

— Да, такие дела... — многозначительно протянул Головин. — Весело тебе!

— Куда уж веселее... Об одном, батька, попрошу — малая не подозревает о своей болезни, так что ты уж не оброни при ней случайно...

— Тю-ю! Да ты чё, Саня?! Во сказанул! — атаман по-простецки хлопнул гостя по плечу, да так, что глиняная кружка Александра улетела к задремавшему в углу ньюфаундленду. — Прости, брат, не рассчитал!

— Да ничего, — гетман потер ключицу. — Ну и лапа у тебя, Лёвушка!

— Тем и жив до сей поры... Но дело ты затеял, я тебе скажу...

Нахмурясь и покачивая головой, Лев Николаевич поведал о дорогах в Закавказье всё, что знал. А знал он много... Но при всём при этом мало. Мало хорошего. Да как везде сейчас. С кавказским, правда, колоритом.

— ...Такие, друг Сашок, дела. Положим, сотню тебе дать в сопровождение...

— Так сотню и положим, — перебил гетман. — Я думал над этим, когда в путь собирался, и решил, что у малого отряда шансов проскочить всё-таки больше.

— Может, ты и прав... Но до Кропоткина я тебе провожатого всё одно дам, чтоб хоть с моими конфузов не вышло. Конкретно — знакомца твоего нового, Кузю Дыха, он сам оттудова.

— А я не откажусь, — улыбнулся гетман.

— Попробовал бы! Лапа-то у меня здоровая... Продуктов дам, фуража, оружия, если нужно. Больные у тебя есть?

— Бог миловал пока. Был раненый, да вылез на драку с танаитами и голову сложил.

— Танаиты, мать ихнюю... Царство небесное твоему человеку! Хочешь, супругу до времени оставь, никто её здесь не обидит, у меня в дому будет жить.

— Оставил бы, вот только не останется она... — прошептал, горько усмехаясь, гетман. — Да нет, спасибо, Николаич, мы столько уже прошагали вместе — не передать, а доведётся, так и разом в землю ляжем.

— Типун тебя, Саня, на язык! Ты давай, это, возвращайся поскорее, главное — с удачей. Кузя Дых тебя в Кропоткине подождёт. Контакт у нас теперь, слава Богу, есть, дружбу наладим, а там, гля, чего и замутим совместными усилиями. Я, к примеру, думаю в следующем году Северский Донец прошерстить, а как масть попрёт, то и на верхний Дон двину, до Богучара.

— Вот-вот, — гетман согласно кивнул, — и я бы в тех краях с тобой соединился. Как ворочусь, организую там разведку, резервы соберу, войска-то у меня — кот наплакал...

— Да ладно тебе, на гад, прибедняться! — отмахнулся атаман. — Знаем мы твоего кота. В мешке, гы-гы! Не думай, что здесь в серости обретаемся. Погляди вот, мистер Икс!

И гетман поглядел. И гетман обалдел! С крохотной моментальной фотографии на гетмана смотрел он сам. Стоял на пристани в обнимку с Богачёвым и купцом Федотовым, старым своим приятелем. Лет пять назад негоциант ушёл в дальнюю экспедицию, да так и сгинул где-то на чужбине. Теперь понятна атаманская осведомлённость!

— Ты, Сашка? Ну да, кто же ещё?! Молодой рыбачок Славкин тебя сразу опознал. И Серёгу твоего. Это ведь он на фото?

— Ну да, кто же ещё... — обескураженный гость машинально передразнил хозяина. — Мы с Серёгой как раз Женьку провожали... Он у вас?

— Останавливался у нас, — уточнил Головин. — Тоже за Хребет собирался. И мои купчишки с ним пошли. Один только вернулся. Через год. С месяц ещё пожил. И 'отошёл'. Побили их на Клухорском перевале... Так вот, я и говорю — не прибедняйся, Саня! Войско у тебя, да, кот наплакал, однако сильное и резкое, как тот понос от недозрелой тютины. Порядок наводить ты не стесняешься, закон блюдешь по обычаю, на сотни вёрст мир у тебя и покой...

Теперь уже завёлся атаман: очистить Дон, Донец, Волгу, Азовское море, Черное, крымских мореходов на благое дело подтянуть, кубанцев, прочих, усмирить горцев и кочевников, выйти на Урал и в Центральные области, снова вскрыть недра, поднять науку и промышленность, помыслить о государстве...

— Кстати о науке, Лёва, — перебил его гетман. — Что за учёные у тебя под Новочеркасском бедуют?

— Ах, эти! Физики-шизики... Ты гля, кого сыскал! Молодец! Глаз на них положил? Прибрать к рукам желаешь? Ну-ну, попробуй, я не возражаю. Сам пытался, да больно они гонористые. В животах пусто, аж ветер гуляет, штаны все в заплатках, а самомнения!.. Работай, Саня, если хочешь, мне с ними возиться недосуг пока, других проблем невпроворот. Гады разные отовсюду лезут, кого только нет — горские отряды, калмыки, пираты с моря, бродяжьи банды. До греков твоих год уже руки не доходят! Хрен ли с того, Саня, что у меня тридцать сотен иррегулярного войска в любой миг сорваться могут, если вокруг на полтысячи вёрст хутора и станицы в постоянном напряжении?! Три сотни молодежи при себе держу, а попробуй стронуть их! Одну послал на речных мониторах, долбят сейчас этот Танаис, пропади он пропадом, а душа не на месте. Случись, не дай Бог, где-то ещё что серьёзное, с кем идти?! Ружьишки наши — дрянь, сам видел, техники нет практически, кроме лошадок, связь еле дышит. Так что мне сейчас...

А гетман сейчас пребывал на вершине блаженства. Увлекшись жирным лещом под сладковатое домашнее пиво, он не сразу обнаружил на атаманском столе крохотное блюдечко с нарезанным лимоном под сахарной пудрой, а когда всё же обнаружил, поначалу принял кругляшки за мармелад. Лимонов он не пробовал двенадцать лет и теперь принялся ударным темпом восполнять упущённое удовольствие.

— М-м, прелесть какая!.. Ружьишки — дрянь, говоришь? Это, допустим, не беда. У меня в хозяйстве совсем недавно излишек вооружения образовался Божьей несказанной милостью, так что могу поделиться с братом-союзником. Мы ведь союзники, верно?

— А то! — воскликнул атаман, причём в голосе его явственно сквозило: 'Теперь уж — как пить дать!'..

— Я тоже так думаю. Подгоню тебе несколько боевых машин десанта, автоматов дам, гранатомётов, боеприпасов разных, инженерных мин, взрывчатки. Радиостанции у нас имеются. И батареи к ним, причём, что характерно, хорошо законсервированные для длительного хранения.

— Хорошо, коли так, — вздохнул Головин, и явно не по поводу консервации сухих аккумуляторов.

— А что так безрадостно, батька, в чём проблема?

Собственно, глубину и суть проблемы гетман понимал прекрасно. Боевое оружие никогда не приносилось в дар, разве что в качестве награды за геройский подвиг. Оружие вручалось, и торжественный акт этот моментально ставил нового обладателя в подчинённое положение. Оружие продавалось, но во все времена при расчётах банальные деньги играли последнюю роль. Каждым реализованным боевым топором коварный продавец всегда и везде дробил постамент личной власти и независимости покупателя. Распоследний представитель продавца, технический специалист, допустим, прапор, техник авиационный (вечно пьяный, вечно сонный), уже суть мощный инструмент влияния на партнёра по сделке, каким бы крутым тот ни пытался казаться, в какой поросячий хвост ни загибал бы пальцы, пропахшие свежей ружейной смазкой. Уж таков человек, что собственно Человеком стал лишь тогда, когда вооружился, пускай мы и привыкли ханжески называть оружие наших далёких предков орудиями труда. Впрочем, разница между понятиями 'оружие' и 'орудие' зачастую столь неуловима, что её смело можно отнести к оборотной стороне богатства русского языка.

— Проблема, Саня, во взаиморасчётах. Оружие-то, оно дорогого стоит. Чем плату возьмёшь? Чистыми христианскими душеньками?

— Ну и намёки у тебя, Лев Николаевич! — покачал головой гетман. — Плату, говоришь... О, вот лимонами и возьму! По лимону за 'бээмдэху'.

— По 'лимону' лимонов, — усмехнулся Головин. — За неимением 'лимона' баксов.

При этом оба явно понимали, то в данном случае символический расчёт как раз и есть залог последующего покушения на независимость и суверенитет покупателя.

— Ох, отожрусь за все потерянные годы! Только смотри, Алине моей не говори.

— Пожалеет БМД?!

— Лимоны присвоит...

Партизанский склад, два месяца назад случайно обнаруженный Рязанцем, позволял быть расточительным даже без задних мыслей, но... Но гетман чувствовал, что ещё миг, и его снова 'понесёт'. Наобещает столько — хоть снимай потом с себя исподнее. С другой стороны, атаман озвучил его собственные потаённые мысли о наведении порядка на исковерканной Чумой земле, и навести его, новый миропорядок этот, возможно лишь кнутом, используя пряник из мудрой пословицы разве что, как сегодня, для подыскания союзников. Пряник — суть тугой кнут, покрытый тонким слоем сладенькой глазури. Именно такой следует 'выпечь' и преподнести Головину для последующих совместных действий, потому что наведение порядка априори предусматривает ликвидацию беспорядка. Ликвидация же беспорядка в обществах, где беспорядочный элемент не состоит в прямом подчинении либо под влиянием сил Порядка, связана не просто с убеждением или принуждением, но с применением последнего в крайней степени жёсткости.

А крайняя степень жёсткости в простонародье называется войной.

А война — дело исключительно серьёзное. Гетман прекрасно помнил перл героя Леонида Броневого из фильма 'Тот самый Мюнхгаузен': 'Война — это не покер, её нельзя объявлять, когда вздумается. Война — это... война!' Одно дело, когда солдаты защищают собственные алтари и очаги, и совсем иное — боевые действия в чужих землях, более того, за маловразумительные ценности и идеалы.

Почему маловразумительные? Ну, типа, Родина, Россия... Увы, не всё столь однозначно! Прежняя цивилизация сгинула в чудовищном по масштабам всепланетном катаклизме, и в сознании большинства оставшихся в живых сработали своеобразные предохранители — немедленно забыть случившееся, вычеркнуть из памяти, сбросить с души ярмо потерь и кандалы пережитого ужаса! В теории психоанализа Зигмундом Фрейдом раскрыт внутренний наш защитный механизм, названный вытеснением: всевозможный негатив автоматически удаляется из сознания человека в область подсознательного, а значит, не столь явно отравляет жизнь. Нечто подобное произошло со спасёнными на Новатерре — воспоминания о жутких деталях трагедии двенадцатилетней давности канули в тёмные глубины психики. Одновременно из памяти исчезло всё, что так любили и ценили до Чумы. Многие попросту забыли, что жили некогда не на клочке земли, а в огромной стране. Стране богатой, славной и прекрасной, но всегда беспечной, расточительной и безалаберной, однако оттого, наверное, особенно любимой, как избалованный дурашливый ребенок. Но — Тогда!.. Страну эту, как лоскутное одеяло, по крохам собирали пращуры, на протяжении столетий штопали прорехи в ней суровой нитью имперской державности, вновь сочленяли обрывки после властвования дураков, популистов и жулья. Однако под напором внеземной Чумы и без того зыбкое полотно треснуло по всем швам и расползлось, как в доме престарелых расползались слухи о задержке пенсии. Множество лоскутов сгорело в пламени всеобщего безумия, и только жалкие тряпицы пали на усеянный пылью и прахом пол курной избы, когда-то называвшейся Россией. Пока не истлели окончательно, их следовало собрать и сшить. Сшить, разумеется, уже не в одеяло, так хоть в половичок, коврик, дорожку... Дорожку в Будущее! Ну, хоть тряпку-тропку на худой конец...

А как, скажите Бога ради, сшить, если тканые нити каждой из обугленных тряпиц вовсе не чают вновь соединиться с им подобными? Какая сила станет им связующей суровой нитью? Сила, что предпочтёт вполне комфортному времяпрепровождению в клубке реальную перспективу быть разорванной центробежными — бегущими от Центра — устремлениями каждого клочка, каждой ворсинки, каждого переплетения основы и утка. Кто станет этой Силой? Иррегулярное казачье войско Новороссии? Ага, в две с небольшим сотни бойцов! К тому же занятых на пашне и на производстве...

А кто возьмёт в руки иглу? Великий Гетман Александр Твердохлеб, Отец Народов, Божий Витязь, Страж Добра?! Не ставропольский, кстати, комбайнёр, как первый и последний президент Советского Союза, не выпускник МГИМО, не камергер двора, не лорд британского парламента, даже не первый секретарь московского горкома партии. Простой комбат. Причём отнюдь не самый лучший в ВДВ. Простой майор. Ну, пусть даже по возрасту давно полковник. Русский полковник, он — не голливудский Брюс Уиллис, ему не мир спасать от целлюлита, терроризма и пришельцев, а честь мундира. За столом. От кетчупа, когда соседи лихо брызжут им на шницели... Может, и взялся бы за 'собирание земель', однако — сами посудите. У него дом, как и у большинства общинников, — полная чаша, он не своекорыстен, он болезненно честолюбив только наедине с самим собой и близкими людьми, он уважаем и любим, он — зрелый уже муж, а не порывистый юнец, он по натуре более флегматик и мыслитель, чем холерического типа пламенный стратег. Вовсе не Чингисхан, не Святослав и не Наполеон, а если даже Александр, то совсем не Македонский. Просто Сашка. И вот скажите — оно ему надо?!..

А ведь надо! Объективно надо, вне зависимости от желания — вернее, нежелания — потенциально сильного, способного и умного, но вместе с тем ленивого, неразворотливого и тяжелого, как говорится, на подъем субъекта Александра Твердохлеба. Надо, и баста (только не произноси, Читатель, слитно — могут неправильно понять)!

А раз надо, значит, так и будет. Но не завтра. И даже не Завтра. Где-нибудь послезавтра, ближе к вечеру...

Если серьёзно, для начала надо оценить сложившуюся ситуацию... Да что тут собственно, оценивать?! Земля всё гуще зарастает Лесом, а на полянах Его городками, деревеньками, общинами, артелями, притонами, 'малинами', просто стадами расселились люди. Люди, по большей части, разные, из разных областей и стран, даже материков. Беженцы, одним словом. В каждой деревушке свои — как правило, оригинальные донельзя — обычаи, традиции, миропорядок и закон. И повальное скатывание, по мере износа продуктов индустриальной цивилизации, всё ниже и ниже по лестнице Прогресса человеческого общества, к давно уже, казалось, пройденным ступеням социально-экономического устройства. Пока что ближе к варварству, а очень скоро, вероятно, в дикость.

Вместе с общественным статусом меняется и менталитет. Работорговля и владение рабами ещё двенадцать лет тому назад казались гнусным и постыдным архаизмом, сегодня же они — основа экономики многих сообществ. А завтра что? Начнём, поди, друг дружку жрать?! Сработаем из слоистого камня топоры, выточим копья с наконечниками из хвостов селедки, напялим по сезону волчьи шкуры, забудем про бином Ньютона, правило буравчика и колесо. Вчерашний рентгенолог, привыкший рассматривать людей насквозь, заделается знахарем, вчерашний сис-админ будет рыбачить, раз чувствует себя в Большой Сети, как килька — томате, а менеджер по персоналу станет племенным вождём, назначив личным воеводой бывшего директора охранной фирмы. Или такого вон, как Твердохлеб, комбата ВДВ. Не товарищами они станут друг другу, не господами, не милостивыми государями, даже не 'дорогими соотечественниками', а простыми соплеменниками, как питекантропы. И ведь станут, никуда не денутся! Станут хотя бы потому, что регрессировать, деградировать, катиться по наклонной плоскости намного проще, чем карабкаться по лестнице Прогресса вверх. Не нужно даже прилагать усилий. Это как человеку, по природе склонному к алкоголизму, — таких полно! — достаточно единожды всерьёз начать, и всё, процесс, как выражался ставропольский комбайнёр, пошёл... Ещё сегодня господину пожелают гладкого асфальта под колёсами, завтра у сударя примут коня под уздцы, а послезавтра соплеменника проводят пожеланием доброй охоты. На доброго мамонта. Добрым копьем...

Но и доброму витязю, вооруженному самым добрейшим из копий, повсеместного упадка не остановить. Человек есть существо общественное по своей глубинной сути, и раз уж форс-мажор имеет место быть случившись, преодолеть его можно только всем обществом. А общество разрознено, разбросано, разнуздано, расхристано, разболтано. Значит, его нужно сплотить. А как? Двумя возможными путями — убеждением и принуждением. Убеждать долго, трудно и сопряжено с потерями не только времени, но и людей, ведь дикари нередко ели христиан-миссионеров. Принуждать всех и каждого не хватит сил. Больше того, принуждаемые запросто могут сплотиться против угнетателей. И даже победить. В последнем случае процесс Регресса не покатится, а полетит в пропасть всеобщей темноты.

Есть, правда, третий вариант — принудить дикарей убедиться в преимуществах цивилизации. Вариант, на практике опробованный в Америке. Да и, наверное, в российском Зауралье... Допустим, племя Волка Позорного нагло приватизировало водопой, испокон веку бывший под контролем племени Козла Вонючего. Видя такой расклад, алчный пришелец, известный местным жителям под кличкой Белый Глюк, в сопровождении товарищей с большими ружьями — которые суть неотъемлемая часть успеха операции, — наносит старейшинам обоих племен неофициальные дружественные визиты. Вручает бусы, зеркала, иголки, ножики, от пуза поит 'огненной водой', выкуривает трубку мира и заключает двусторонние договоры. За плату в два бизона ежемесячно необходимый для охоты и рыбалки берег возвращается козлам. Возвращается лично Глюком! Этот же злополучный берег лично Глюк приобретает у волков за двух бизонов. Тех же двух бизонов! Что он теряет? Водку, бусы, время и доставку дичи. Что он приобретает? Влияние на оба племени, развить которое до подчинения — вопрос того же времени и той же водки. Однако под рукой тщедушного деляги Глюка всегда должна быть пара крепких бесшабашных хлопцев с револьверами системы Гораса Смита и Дэниела Вессона под патрон .44magnum...

У гетмана таких парней имелось двести с лишком. С автоматами, гранатометами и прочими не менее полезными продуктами технологической цивилизации. На вертолетах — правда, пока двух всего, — автомобилях, БТР и БМД, при минометах, ПТУРах и орудиях. Для покорения земного шара, даже не считая пригородов с хуторами, — мелочь, капля в море, кот наплакал. Для убеждения реальных оборванцев из конкретных выселок — Христово Воинство, бессмертный легион, железная когорта, кованая рать, Непобедимая Армада, многонациональный миротворческий контингент ООН. А водки 'Новоросская' в станице разливали столько, что хватит на волков, козлов и весь животный мир России за глаза. Не жалко. Как и других даров — бензина, керосина, спичек, мыла, порошка, лекарств... Лишь бы на пользу дела. Лишь бы в жилу.

И когда очень скоро выяснится, что дары стали вдруг товаром, без которого — уже никак (к хорошему и дармовому люди привыкают моментально), появится возможность диктовать условия. Желаете и далее существовать подобно дикому зверью? Да на здоровье! Но уже без нашей помощи продуктами высоких технологий... А если — по традиционным нравственным обычаям, вот вам товар со скидкой, наша дружба и ещё пятак на курево. Однако скидки — акция сезонная, поэтому подумайте, как зарабатывать самим, какие отрасли экономики развивать, как изыскивать пути восстановления и интенсификации производства, как наладить коммерцию. Соседи-людоеды беспокоят? Хищники шастают по торным тропам, шарятся в землянках? Не беспокойтесь, мы дадим вам карабины. Но! Мы должны, во-первых, обучить вас пользоваться оружием, а во-вторых, быть уверенными, что оно не обернется против нас, против вас самих и против наших общих товарищей по борьбе. Поэтому будьте любезны принять наших инструкторов и наш Закон. Как раз инструкторы на первых порах и помогут вам отработать механизм применения этого Закона...

Главное, это будет наш Закон! Это будут наши люди, наши общины, наши земли, наш порядок! Сообщество людей, вспомнивших, что на улице не Средневековье, даже не Эпоха Возрождения, но просвещенный двадцать первый век. Сообщество людей, затормозившее падение. Наоборот, оно, объединив умы и силы, медленно будет двигаться Вперед. Только вперед! Вперед, то есть назад, к цивилизации. Сообщество равных людей, в котором новороссы, по праву застрельщиков и инвесторов грядущего Ренессанса, всегда будут на шаг равнее остальных...

Но движущей силой и связующим механизмом будущей державности новороссы станут далеко не сразу и отнюдь не все. Большинству дороги сегодняшние безопасность, самоизоляция и сытость, а их эпизодические вылазки во Внешний Мир — так, лишь экскурсии, дабы на посторонних людях поиграть мускулатурой да потрясти тугой мошной. Их нужно будет долго и настойчиво перевоспитывать, пока мессианская роль Новороссии на медленно возрождающейся земле ни сравняется для них по значимости с житейскими делами и защитой собственных границ. А случится это лишь тогда, когда на столах у станичников появятся донская селедка и кавказские лимоны, да плюс к этому зазвенят в карманах тугрики, юани и динары от своего экспорта. А они зазвенят, потому что те же лекарства Нины Юрьевны в дальних пределах будут стоить дороже на порядок, нежели в близлежащих деревеньках. Стабильность же товарооборота напрямую связана с безопасностью дорог, а значит, с миром на земле.

Однако войско Новороссии построено по милиционной системе, иначе говоря, по принципу 'вооружённого народа'. Регулярных воинских формирований в крохотном казачьем государстве нет, профессиональных — то есть освобожденных от мирного созидательного труда — военных единицы, например, атаман Ходжаев и дозорный Константин. При этом для боевых операций вовне на первых порах потребуются как минимум станицы. Станицы — в значении 'экспедиционные отряды служилых казаков'. Именно служилых! Какую-то часть сил так или иначе придётся снимать с производства и выделять в регулярное профессиональное подразделение. А это, как ни крути, первый шаг к расслоению ныне единого новоросского общества.

Впрочем, цивилизованное общество, если уж без лукавства говорить о возвращении к нему из дикости и варварства, априори построено на разделении труда между людьми, а значит, разделении самих людей по социальным стратам. Коммуны с их всеобщим равенством существовали разве на заре веков, в эпоху мамонтов и кремневых ножей. И обеспечивалось это равенство вполне конкретно — равным участием в охоте/рыбалке/собирательстве плодов земных и справедливым дележом добычи. Наверное, такое общество было даже справедливее коммунизма по Марксу — каждый вносил в него долю по способностям (попробовал бы внести меньше!) и получал 'откат' по реальным, а не жлобским потребностям. Жлобов первобытные коммунисты исключали из партийных рядов. Безо всяких проволочек, постановок на вид, выговоров с занесением и апелляций в вышестоящие инстанции. Выявили. Заслушали. Постановили. Скушали...

— Кушай лимоны, Саня, кушай, не стесняйся, — подзадорил гетмана хозяин дома.

— Кушаю, кушаю... Две БМД уже сожрал! Короче, Лев Николаевич, ты насчёт платы особенно не парься. Мы с тобой, по сути, одно дело ведь замыслили, и если будем действовать сообща — а куда денемся?! — должны делать это в унисон и соответствующим образом быть вооружены. Как вернусь, сразу же дам команду формировать караван. А не вернусь, — гость тяжело вздохнул, — отправишь к моему войсковому атаману человека с запиской, Алишер всё сделает. Добро? Давай листок, сразу и напишу, чтоб после в суматохе не...

— Добро! — хлопнул в ладоши Головин. — Но по лимону за машину всё равно получишь... минус два, которые уже слупил. А в плюсе я тебе памятник посреди плаца поставлю и город переименую в твою честь. Твердыня Александровская — каково?! Твердохлеб-юрт... Только бумажек никаких не нужно, не в наших традициях завещания писать, так и кончину накликать можно раньше времени, Свыше отмеренного. Вернёшься, тогда сам всё и организуешь. Считай, ты родной земле сегодня зарок дал, значит, вернуться обязан.

— А раз обязан, значит... значит, постараюсь, — через силу улыбнулся гетман.

Лично он никакой уверенности в том, что сможет возвратиться, не испытывал. И даже в том, что сможет постараться это сделать...

В который раз уже совсем некстати закололо слева, там, где Колет, а не просто колет, — ну куда мы, к чёрту, лезем?! К чему рискуем, если успеха в данном случае не может быть априори? Если бессильны медицина с фармацией. Если бессилен даже Бог! Чем не 'отмазка' что для коллектива, что для совести?! Да, в общем-то, и для Алёнушки сойдёт. Прости, любимая, так получилось... Кто виноват? Да Дух и виноват. Сама, дескать, ему и выскажешь претензию. Довольно скоро. Ой, как скоро!..

Но эти запоздалые страдания, по сути своей, лишь бездарная трагедия, написанная бесталанным драматургом для театра из глубинки. Мы всё равно пойдём вперёд! Вопрос в другом — кто и за чем идёт? Ведь знают правду лишь Серёга, Док, Нинуля и Беслан. Эти идут осознанно. А прочие? Чем оправдать их риск, лишения и, очень может статься, смерти хотя бы перед своей совестью? Допустим, Костик — ветеран движения, один из Бывших, близкий друг, за которого сам, не рассуждая, бросился бы хоть в пекло, хоть на амбразуру, хоть под кувалды Майка Тайсона... Допустим, Карапет — друг, более того, должник. Именно гетман, будучи ещё комбатом, спас всю его семью Тем Самым Утром. Коля помнит... Допустим, дедушка Кучинский — оторви и брось. Старый сатир до преисподней побежит, только бы с глаз и, поговаривают, кулаков 'любезной' Антонины свет Антоновны... Допустим, лётчик, Паша Никоненко, есаул от авиации. Ну, с этим проще, он влюблен, ему сам Дух велел... Царствие небесное шкиперу Гарному, но его незавидная судьба не рвёт душу на части, он ведь был наёмником, прекрасно знал, за сколько и на что 'подписывается'... Однако остальные — добровольцы! Причём добровольно идут они не Алёнку спасать, а всё человечество, что суть несколько разные вещи. Да, может быть, если сейчас открыть им правду, они пойдут вперед ещё охотнее, а как сама девчонка? Она и без того предчувствует неладное, если же будет точно знать — надкусит смертоносный крестик, тут к гадалке не ходи! А вслед за ней, вполне возможно, и Алина...

Алина. Алька... Вот интересно, как бы лично ты повёл себя, Великий Гетман и Отец народов Новороссии, если бы в доме появился молодой красавец, отнюдь к твоей жене не равнодушный, а та отвечала бы ему горячей взаимностью? Вопрос? Ещё какой! И тем не менее Алина любит девушку наверняка не меньше, чем своё дитя. Удивительная женщина, так до конца и не понятая за двенадцать лет! Двенадцать промелькнувших лет. Двенадцать долгих, жутких, страшных лет. Двенадцать лет беспредельного счастья...

А вдруг болезнь Алёнки — это счёт? За всё приходится платить — и за сыр, и за пирожные, и за свет, данный Богом и Чубайсом, и за ошибки, и за счастье тоже...

— Заходи, заходи, счастье мое запоздалое! — прервал размышления гетмана Лев Николаевич.

Через порог, осмелев после приглашения, переступил невысокий для своего возраста — лет восьми — босой вихрастый крепыш в пятнистых шортиках и маечке.

— Мамка сказала, чтоб вы кончали, на́ гад, эти, как их там... переговоры, снедать пора.

— И то сказать, — поднялся Головин. — Пошли, брат, спрыснем нашу встречу как положено да закусим, чем Бог послал.

И снова вознамерился похлопать гостя по плечу. Тот чуть ли не нырнул под стол. И, совершая свой маневр, увидел у хихикнувшего на прощание мальца золотую серьгу в ухе. У казака это не украшение, а знак — последний сын в семье... И атаман заметил его интерес.

— Был у нас ещё один сын, Дениска. Станицей мы тогда жили, на самом краю калмыцкой степи. Ночью они пришли. Мы отбились. А его — осколком... Потому Юрка и последний.

— Да ладно, Лёвушка, жена у тебя моложе моей, и сам... ну, мужчина в расцвете сил, так что нарожаете ещё славных казаков...

— Нет, брат, ничего не выйдет, — натужно вздохнул атаман. — Юрка рождался тяжело, Любаша чудом выжила тогда, а уж детей нам больше точно не иметь. Да много у нас таких вот — последних и единственных...

— Прости, Лёвушка, сдуру я этот разговор завёл... А последних беречь надо.

— Берегу. Как могу. Хотя бы самых молодых. По крайней мере, с экспедиционными станицами не отправляю. И вообще... Да разве всех убережёшь?! Такая уж наша казацкая доля... Ладно, пошли, Сашок, а то поколотят нас бабы!

Естественно, никто их не поколотил. Наоборот, ужин получился ни грамма не официальным, самую малость торжественным, зато безмерно обильным и весёлым.

— Вы уж простите, Сашенька, но у нас дома всё по-простому, без особенных изысков, — смущенно извинилась хозяйка, глядя, как гетман каждую стопку водки сопровождает ломтиком лимона в сахаре.

Наверное, подумала — интеллигент, эстет!

— Да, брат, — поддержал супругу Головин, — если ты привык, там, к ананасам разным с манго...

— Ох, трудно мне без ананасов, — выдавил гетман из набитого уже селёдкой и картошкой рта. — У нас ведь как? Проснулся с похмелья, а тебе уже манерные напитки несут. На выбор: коктейль 'Пина Колада', 'Жигулёвское Премиум', кофе 'Пеле' — чарующий аромат бутсов короля футбола, — виски 'Белая лошадь', кумыс 'Монгольская лошадь', чача 'Грузинская лошадь', чай чёрный афроамериканский, чай зелёный исламско-экологический, чай краснодарский красно-коричневый, чай китайский жёлтый, чай украинский жовто-блакитный, чай марсианский красный, чай чукотский ледяной, он же айс-ти, — остывший по самые не могу. А как отойдёшь маленько от вчерашнего, так подать мне тут же суфле из брокколи, артишоков в недобродившем шабли и всенепременно угря под соусом бешамель с дольками трюфелей из Дижона.

— Забыл супчик гаспаччо, — усмехнулась Алина.

— Я забыл?! Да ты что, мать?! Прямо позоришь меня перед людьми, ей-богу! Гаспаччо — если это взаправду супчик, а не что-нибудь ещё, — на первое. На второе фондю. На десерт кусок сала...

— ...в шоколаде и компот, — закончила за него Алина. — Ты хоть знаешь, эстет, что такое фондю?

— А то не знаю! — напыжился гетман. — В простонародье так называют швейцарский сыр, растопленный с белым вином. Зато у нас, породистых интеллигентов в первом поколении, это грубое иноземное слово, помимо всего прочего, таит в себе прозрачный намёк: не выпить ли нам за здоровье присутствующих здесь прекрасных дам?.. Дорогая Любаша, — он поднялся и повёл полной рюмкой в сторону хозяйки дома, — я вовсе не выходец из богемы, я потомственный военный. В элитном ресторане до Чумы был только раз, и то лишь в туалетной комнате. А под соусом бешамель — обычно выбрасывая его и заменяя горчицей пополам с майонезом — кушал куриную ножку с рисом, у нас в полковом магазине продавалось такое готовое блюдо, как сейчас помню, по тридцать шесть рублей порция. Но когда вошёл полчаса назад в эту гостиную, очарованный ароматами, сразу вспомнил маленький домик бабушки на окраине Ростова. Бабуля сама неделями сидела на каше с луком, чтобы по выходным побаловать внучка копчёной рыбкой и вот таким отварным языком под чесночным соусом... кстати, Алька, придвинь его к нам поближе и сделай вид, что питаешь к этому блюду природное отвращение!.. Из-за вашего стола, я уверен, встану сегодня с лёгкостью и грацией бегемота, и не думайте, пожалуйста, что обожрусь просто из вежливости...

Гетман нисколько не лукавил. Простая и доброжелательная семья донского атамана привела его в восторг, он отдыхал и от накопившейся усталости, и от дурных мыслей. Алёнка и Алина, как ему казалось, чувствовали то же самое. Компания шутила, пела, танцевала, в общем, веселилась, не забывая о напитках и еде, поэтому, когда в потёмках уже Головин предложил 'пройтись по воздуху', гость вправду чувствовал себя тяжёлым, словно бегемот.

Видели пьяных бегемотов? Ваше счастье! У среднестатистического бегемота даже в трезвом состоянии не слишком-то хорошее зрение, а уж когда он пьян!.. Казалось бы, какое дело нам до пьяных бегемотов, — ан нет! Многолетние исследования зоологов показывают, что бегемот вовсе не считает близорукость такой уж серьёзной лично для себя проблемой, зато какие проблемы создаёт для встречных зоологов!..

Чуть посвежевший к ночи воздух аж трещал, натужно прогибаясь под ногами 'прохаживавшегося по нему' гетмана, настолько тот тяжёл был после угощения, но голове вскоре прибавил бодрости, а душе — ярких впечатлений. В типично русском стиле. С казачьим колоритом...

Чуть поодаль от входа в офицерское собрание, на небольшой лужайке, в окружении шелковиц с ветками, вывернутыми, будто руки каторжника после дыбы, сгрудились человек пятнадцать. В центре толпы гетман разглядел Сергея Богачёва. Тот препирался с мощного телосложения местным урядником.

— А чё ты, блин..?!

— Не, а чё он, блин..?!

До кулаков дело пока что не дошло, по крайней мере, у этих двоих, но гетман, регулярно выходя на спарринг с Богачёвым, ясно видел, что друг занял позицию для излюбленного удара — длинного правого по 'бороде', восходящего от бедра из открытой фраерской стойки а-ля Рой Джонс-младший и Роман Кармазин. Сзади Серёги перетаптывались Костик с Доком и все, кроме дяди Коли Битюга, бойцы, а за их спинами, насилу сдерживаемый Павлом Никоненко, размахивал руками и подпрыгивал Кучинский. Что характерно, старче уже явно получил своё!

Алина, усмехнувшись, прошептала:

— Похоже, нашему доброму дедушке набили лицо.

— Да, с ним подобное порой случается, — кивнул гетман.

— Часто бьют старого? — серьёзным голосом поинтересовался атаман. — Нехорошо! Возраст надо уважать.

— У нашего старого, что называется, седина в бороду, бес в ребро. Как лишний стакан залудит, так сразу его по-женски тянет. Очень ветеран 'это дело' уважает. Думаю, что и в данном случае...

— Нехорошо! — повторил Головин, и невозможно было разобраться, что же он в данном случае не одобряет. — А ну, мать вашу, разошлись быстренько! Гля на них! Чё это, на́ гад, такое?! Не водку вам пить, а сосать... хм!

Первым 'разошёлся' гетман. Он немедленно повлёк семейство по аллее в сторону порта. Особенно спешил увлечь Алёнку — 'любопытная Варвара' моментально навострила уши, будто локаторы системы ПВО Российской Федерации. Очень ведь интересно, что же именно дедушка Лёва предложил несостоявшимся дебоширам пососать вместо пития водки!

— Хи-хи! Слышал, что дедушка Лёва сказал драчунам? 'Не водку вам пить, а сосать хм!'... Что такое 'хм', па?

— Хм — это.... Хм! Это лапа, малыш, вот что. Лапа, которую зимой в берлоге сосёт медведь. Между прочим, открою тебе государственную тайну: перед самой Чумой сибирские зоотехники скрестили медведя с коровой. Выведенный ими... этот самый... короедь давал молоко, лазал по кедрам, питался орехами, а зимой сосал лапу. Или, как следует из меткого названия, кушал кору морозоустойчивых деревьев, если уж сдуру пробудился от спячки и пошёл шататься по тайге. Так была решена проблема заготовки кормов в условиях сурового климата Зауралья.

— Обманываешь, па!

— Я? Обманываю?!.. Да, я обманываю. Потому что имею на это полное право.

— Да ладно тебе!

— А то не имею! Вот ты два месяца назад читала Конституцию Новороссии. Разве там написано, что гетману запрещается обманывать? Тем более — всяких недорослей...

— Нет, па, там написано... сейчас... ага! Главой административной власти и главнокомандующим всеми воинскими формированиями казачьей республики Новороссии является выборный гетман. Должности гетмана Новороссии соответствуют воинское звание 'полковник казачьих войск' и традиционный титул 'ваше высокородие'. Гетманом Новороссии может быть совершеннолетний вменяемый гражданин Новороссии мужского пола, имеющий опыт государственной и войсковой службы в Новороссии не менее десяти лет. Гетман Новороссии избирается Большим казачьим Кругом Новороссии — не менее чем тремя четвертями голосов всего служилого сословия — по представлению Генерального Уряда Новороссии, либо войскового подразделения, либо трудового коллектива, либо по собственному ходатайству... Па, а тебя выбрали сколькими процентами голосов всего служилого сословия?

— Чуть больше года назад Большой казачий Круг утвердил мою кандидатуру на новый десятилетний срок единогласно, то бишь всеми четырьмя четвертями голосов, хм, служилого сословия...

— А если бы их было меньше трёх четвертей? — шёпотом осведомилась девушка.

— Я бы перешел в оппозицию, — ухмыльнулся гетман.

— И что бы ты делал в этой самой оппозиции? — всё так же серьёзно и тихо спросила она.

— О, я нашёл бы, чем заняться! Во имя, в интересах и на благо... Первый год просто спал бы.

— Хи-хи! А потом?

— Потом... Потом я бы, как ты говоришь, перекурил, оправился, принял душ, позавтракал и...

— И..?!

— И прилег бы ещё на год-другой... Да это ладно! Главное — ну и память у тебя, малыш!

Девчонка лишь смущенно улыбнулась и подергала плечами.

Они в обнимку шли вдоль обсаженной акациями аллеи в сторону крепостного вала с видом на азовский порт. Сквозь распахнутое настежь окно банкетного зала под еле уловимый звон гитары Карапета рвалась наружу какофония хриплых басов, в которой с превеликими трудами можно было распознать слова:

...Друг, и радость и горе дели на троих -

Столько нас уцелело в лихом разведвзводе...

Даже ветер за нами на склонах затих.

Мы уходим, уходим, уходим, уходим!..

Прощайте, горы! Вам видней,

Какую цену здесь платили,

Врага какого не добили,

Каких оставили друзей...

Завтра гетман скажет малой родине и новым друзьям 'Прощайте!', и новоросская походная станица пойдёт дальше, в степь Задонья, навстречу новым встречам и прощаниям, новым находкам и потерям. Сколько их уцелеет в лихом разведвзводе, то лишь Бог весть... Пошёл обратный отсчёт времени! Ключ на старт!

Газ до отказа — он непобедим!

Газ до отказа, а там поглядим...

Газ до отказа — кто знает, где край?

Газ до отказа — одной ногой в рай...

Но это будет только завтра. И это Завтра обязательно наступит! Хотя, ухо на отсечение, оно не станет лёгким и приятным. Во всяком случае, с утра. В Стране Восходящего Бегемота бытует простая житейская мудрость: истина в вине, выпитом с вечера, познаётся утром...

Сквозь ночь прорезался истошный визг Нины Юрьевны:

— За дружбу!!!... Лей, лей, служилый, что, краёв не видишь?!

Служилые крепили войсковое братство. Служилые отдыхали. Служилые развлекались. Не обессудь, Читатель, — как умели...

Алёнку определили на ночлег в комнате Натальи, приёмной дочери хозяев. Гетмана и супругу его Головин проводил в гостевую спальню с широченной кроватью и потрясающим видом на освещённый яркими прожекторами порт из окна, предусмотрительно затянутого антикомариной сеточкой. При этом атаман особо подчеркнул: здесь можно всё. Причем не слишком торопясь, ибо раннего подъёма не намечается, так как славное офицерство Всевеликого казачьего войска Донского 'укачает' заезжих собратьев, как... как пить дать. Таково, дескать, тяжёлое наследие тёмных феодальных, коммунистических и демократических времён...

Неторопливо раздеваясь, гетман мурлыкал под нос разудалый хит времен просвещённого российского абсолютизма на слова знаменитого комбата Ахтырского гусарского полка, поэта, вольнодумца и кутилы Дениса Давыдова:

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской.

Сабля, водка, конь гусарский -

С вами век мой золотой!

Наконец, развалясь поперек широченного ложа, он прикрыл глаза и блаженно прошептал:

— Какой кайф! В первый раз с момента отплытия...

— Класс! — поддержала супруга Алина и, перекатившись по кровати, уперла подбородок ему в грудь. — Алло, гусар, не спать!

— Что, есть предложения касаемо водки?

— Водка после победы, а сейчас — кровавый бой.

— Критические дни? — скабрезно пошутил он. — Ура!!! Выходной!

— Критический возраст, — вздохнула Алина. — Кстати, не у меня.

— У меня, — столь же трагически вздохнул Александр, в душе надеясь, дескать, вдруг да примет во внимание... — Старею я, мать, особенно по таким вот вечерам. Отсюда следует, что...

— Что каждый раз теперь ЭТО — из ток-шоу 'Про ЭТО' — должно происходить у тебя, дорогое моё вашество, словно в последний раз, с полной отдачей сохранившихся сил. Лови момент! — воскликнула она и вдруг сделала резкий переход. — Аль, у тебя всё в порядке?

— Пока что, кажется, в порядке, — он бросил взгляд вдоль своего лениво распростёртого организма.

Хотя прекрасно понял — шутки кончились. Понял даже, что именно имеется в виду. Просто немного вредничал. Из вредности. Чего греха таить, бывали и такие среди прежних гетманов. Например, гетман Многогрешный...

— Дурак, батенька!

— Как есть дурак, ваш-скоб-родь... В порядке у меня всё, не беспокойся. Переговоры прошли в обстановке крепнущей дружбы и полного взаимопонимания по ключевым вопросам современности. Подписан секретный протокол о разграничении сфер влияния и намерениях сторон относительно совместных действий в обозримом будущем.

— До будущего надобно как минимум дожить, — резонно заметила Алина. — И чтобы оно вообще состоялось... Будет оно, ты у Алёнки не уточнял?

— Ах, чёрт, забыл! Сейчас позову, обсудим, не торопясь, перспективы...

— Э, нет, дружочек! Гусар престарелый! Любой повод изыщет, лишь бы уклониться от исполнения супружеского долга... — она чуть прикусила мочку уха Александра. — Серьёзно, Аль, я очень рада по поводу твоего дипломатического успеха. Всё ведь могло случиться совершенно иначе, правда? Утром, когда ты шёл навстречу наступавшим всадникам, я видела, ты улыбался, а у самого коленки дрожали. Так?

— Так, мать, всё так. И коленки дрожат, и поясница донимает, и склероз, и одышка, и простатит опять же...

— Ой, да пошёл ты..! Я права, Аль, и хорохориться ты можешь, вон, перед Алёнкой или атаманом, но не здесь. Знаешь, я тогда подумала, что, случись бой, тебе суждено погибнуть первому, даже по-настоящему не ощутив ногой родной земли, лишь издали её увидев.

— Эх, Алька, — гетман поморщился, секунды три-четыре помолчал, после чего глубокомысленно заметил. — Ты права, как всегда, на сто один процент. Дрожали коленки, ибо присутствовал Его Величество Страх, который суть высшая эмоция, она же чувство — практически не управляемое рассудком порождение таинственной человеческой души. Хотя рассудок при этом подсказывал — чего бояться?! Каждому из нас Свыше предопределена некая роль...

— Например, тебе..? — усмехнулась супруга.

— Например, мне — я точно знаю! — предписано спасти Мир от гороховой плодожорки и жуков-долгоносиков. И пока хоть одна тире один из этих кровожадных тварей угрожает людям доброй воли, мне не суждено ни, как ты говоришь, погибнуть, ни дуба врезать, ни ласты склеить, ни коней двинуть к небесам, ни перекинуться, ни приказать долго жить, ни геройски пасть...

— Пасть... — перебила Алина. — Пасть захлопни, а то каркаешь на ночь глядя! Да и я не лучше...

— Алька, ты потрясающая женщина! — воскликнул гетман.

— Только узнал?

— Нет, серьёзно. Двенадцать лет не устаю тебе поражаться. Мало кто из вашего брата... вернее, сестры, умеет признавать себя неправой, особенно перед лицом, хм, нашего брата.

— И это все мои достоинства?

— Э, зачем такие вещи говоришь?! Достоинств у тебя масса. К примеру, ты не сторонница феминизма.

— Есть такой грех. А посему, раз уж я не сторонница феминизма, и сёстер моих здесь нет, а брат присутствует, то давай-ка, братец...

— Только не Это!!!

Каждый ведь мыслит в меру своей собственной испорченности. А испорченность — качество благоприобретенное. 'Вы знаете, поручик, что такое астролябия?.. Жопа, наверное... А если хорошо подумать?.. Ну, если не жопа, то я уж и не знаю, право слово'...

— Не хочешь — не надо, — резко отодвинулась Алина. — Я и сама могу...

— Вот как?! Никогда бы не подумал.

— И думать нечего, — она встала с кровати, запахнув полы коротенькой пижамы-кимоно. — Двенадцать лет не делала ничего подобного. А раньше часто баловалась этим делом...

— Алька! — гетман даже зажмурился. — Хотя бы не здесь!

— А где? С удовольствием сделала бы это на свежем воздухе, но там уже прохладно.

— Ты с ума сошла!

— Как знать, как знать...

— Глаза б мои не видели!

Минуту гетман так и пролежал с закрытыми глазами, между тем в комнате что-то происходило, причем если и связанное с самоудовлетворением, то вовсе не в интимном смысле. Ну, охи-вздохи, в общем-то, вполне естественны, а вот при чём здесь холодильник?!

— Алька, ты чем там занимаешься?

— М-м-м! А-а-а! Потрясающе! Божественно! М-м-м!

— Алька!

— Ну что ты привязался?! М-м-м! Лимон — это класс! Двенадцать лет даже не нюхала...

— Тьфу!

— И не плюйся, хамло казачье! Моё дело было предложить, твоё — отказаться. Не будучи ленивой феминисткой, я бы не затруднилась и тебе поднести.

— Так я подумал...

— А не фиг думать, когда всё давно придумано! Надо же, старый, немощный, а ещё думать берётся! И о каких материях... Стыдно, товарищ!

— Накажи меня, накажи! — взмолился Александр. — Хотя бы долькой. А лучше двумя. Я выполню любое твое желание!

— Аж целый один раз... Ладно, подползай, мы же не звери!

Стареющие гурманы угомонились только ближе к пополуночи. Пали под натиском не столько юношеской страсти, сколько вполне взрослой изжоги от неумеренного потребления органических кислот, витаминов С, Р и группы В, а также эфирных масел из кожуры подзабытых и потому столь желанных плодов растений рода цитрус семейства рутовых, причём, что характерно, в сахаре. Короче говоря, обожрались, как молодые спаниели.

Александр лежал на спине, вольготно разбросав руки по мягким перьевым подушкам, и вяло поглаживал короткие густые волосы любимой. Сквозь распахнутое настежь окно доносилось похрапывание лошадей дежурной полусотни. В офицерском собрании хор нестройно подтягивал а капелла, как, дескать, любо братцам жить. Одинокий комар, силясь получить доступ к телу, злобно жужжал и бесполезно торкался в мелкоячеистую сеть. От близкого порта, как и от всех без исключения его собратьев, тянуло противоречивой смесью свежести и зловонных миазмов — тины, гниющих водорослей, дизельного топлива, моторных масел и протухшей рыбы. Откуда-то издалека нет-нет да слышался окрик дозорного:

— Поглядывай!

Гетман поглядывал. На спину отвернувшейся к стене Алины. И думал: может, впрямь оставить её в Азове? Под бдительным присмотром атамановых чад. Под покровительством самого Головина. Под защитой стен азовской цитадели... Только ведь не согласится, чертовка! Несмотря даже на то лихо, что уже пришлось хлебнуть в этом походе...

И тут жена как будто прочитала его мысли — развернулась, пристоила голову на груди и шёпотом спросила:

— Не спишь?

— Не спится что-то... Думаю.

— Как бы меня на Дону оставить? Ну-ну, рискни семейным благополучием, — она секунду помолчала, и Александр кожей почувствовал, как губы её растягиваются в сардонической усмешке. — Благополучием, и без того несколько пошатнувшимся по чьей-то, не будем указывать пальцем, милости... С первого дня в такой загул пущусь, чертям в аду тошно станет! Одной молодёжи здесь целых три сотни, не говоря уже о среднем возрасте и людях зрелых.

— А как же имидж? — усмехнулся Александр.

— Имидж наработаю, — 'успокоила' Алина. — По всем донским станицам молва пойдёт.

— Ну, слава Богу, аж прямо камень с души скатился! Хотя кое-какие сомнения остаются... Ты уж прости, мать, но вот так, походя, с кондачка, отпустить тебя в разврат и блуд я, будучи легитимным гетманом и гостем в этих землях, тоже не могу. Вдруг не справишься, опозоришь, подведёшь — как потом людям в глаза смотреть?! Дело-то государственное... Давай-ка проверим на практике твой, хм, творческий потенциал!

— Давай, раз такое дело, — вздохнула супруга. — За ложкой сбегать?

— За ложкой?! Это зачем ещё?

— Ну, ты не маленький, сам должен понимать. Возраст, нервы, нагрузки, излишества разные, неправильный образ жизни, тяжкие думы, опять же...

— А ложку, значит, для 'Виагры' принесёшь, да?

— А ложку, значит... привяжем. Мамочка-а-а!!!


Нам сам великий Случай — брат, Везение — сестра,

Хотя — на всякий случай — мы встревожены.

На суше пожелали нам ни пуха ни пера,

Созвездья к нам прекрасно расположены.

Мы все — впередсмотрящие, все начали с азов,

И если у кого-то невезение -

Меняем курс, идем на SOS, как там, в горах, на зов,

На помощь, прерывая восхождение...

(В.С.Высоцкий)


22-23 августа. Коварный заговор в подарочной обёртке


Объявление в газете: Девушка приятной наружности, 90/60/90, ищет приключений на свои вторые 90...


Помните, дорогой Читатель, детскую песенку со словами 'идёт бычок, качается, вздыхает на ходу...'? Именно такими вот бычками на подкашивающихся ногах вышли к завтраку супруги Твердохлеб. Во всяком случае, уж гетман — однозначно! Спасибо за то недреманной жене и... ну да, и Алёнушке, куда без неё?!

Девушка на цыпочках прокралась в их вертеп перед первыми петухами. Лишь только скрипнула глухая дубовая дверь (с вечера они даже защёлку не задвинули!), Алина тут же демонстративно засопела. Сомкнул веки и Александр, всё же при этом наблюдая сквозь узкие щёлочки, как юная прелестница с донельзя озабоченным кукольным личиком, в одном лишь невесомом полупрозрачном халатике, устраивается на угол кровати. Несколько секунд она растерянно оглядывала 'спящих', как вдруг улыбнулась, и глаза её вспыхнули ультрамариновым пламенем сквозь набежавшие слёзы.

— А вот и врёшь, па, ты не спишь!

— Я не могу врать хотя бы потому, что молчу, как водное позвоночное с непостоянной температурой тела, дышащие жабрами и имеющее конечности непятипалого типа.

— Молчишь, как кто, па? — не поняла девчонка.

— Как рыба... Доброе утро, первый петух!

— Доброе утро! — прошептала она, косясь на 'ма'. — А 'петух' нехорошее слово. Серёжа говорит, что...

По тому, как содрогнулось под лёгким одеялом тело Алины, Александр понял, что она еле сдержала смешок.

— Кореш твой Серёжа у меня точно когда-нибудь договорится! Мы с тобой, дружище, не засижены в местах лишения свободы, и петухи для нас — куры мужского пола. Поняла, курица? — он потянул к себе её холодную ладошку. — Ну, что ещё скажешь? Какие за ночь возникли проблемы? Отчего слезами обливаемся с утра пораньше?

— Да-а, — всхлипнула Аленка, — да-а! Вы мне приснились, вот!

— Да-а, — передразнил её Александр, — это, безусловно, веский повод для рыданий! Мы были с рогами и копытами? Били тебе плетьми? Отобрали дежурную шоколадку?

— Мне приснилось, что вы уехали, вот так! — и от души разревелась. — А меня оставили-и-и ту-у-ут!!!

— Ай, какое несчастье! Как в песне о горестях отступавших на Юг белогвардейцев:

Старого мира последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон...

Алина явно с намёком ущипнула мужа за бедро и будто бы рефлекторно, во сне, передвинулась ближе к своему краю ложа. А вдруг и впрямь собралась уснуть? Да нет, это — вряд ли! Как бы то ни было, желание Алёнушки она предвосхитила точно...

— Я побуду с вами, а, па? — раздался её заговорщицкий шепот.

— Типа, чтоб не сбежали?

— Типа, да! Вот только не знаю, как ма..?

— А ма давным-давно не против ваших шашней, — проворчала Алина в подушку.

— Ой, ма, с добрым утром! — подскочила Алёнка, только было пристроившаяся под боком 'па'.

— Сами вы — с добрым утром! Полуночники хреновы, покоя от вас нет трудящимся массам! Дайте поспать!

И стало так.

Поспать Алине дали.

Александру же — отнюдь! Потому что шаловливые пальчики Алёнки под натужное сопение носика пустились в путешествие по его не в меру обнажённому организму и в какой-то момент, осмелев до неприличия, забрались в такие дебри, что...

Боже, оставь ты меня жить! На работу! Срочно на работу!

Короче, поспать ему утром 22 августа так и не было суждено...

Обильно сервированный завтрак, из всех прелестей которого гетман польстился лишь на простоквашу, по его убедительной просьбе не затянулся — время дорого! — и потому задолго до полудня бродяги-новороссы вновь, как и днём раньше, выстроились на плацу перед осёдланными лошадьми лицом к лицу с азовской молодёжью, старшиной казачества нижнего Дона и делегацией от местных обывателей.

Зрелище вызвало у гетмана смех сквозь слезу. Нос дедушки Кучинского, и без того не слишком-то приглядный — весь сизый, в сеточке мелких прожилок, был похож сейчас на крупную бесформенную картофелину. Ну, бывают такие клубни травянистого растения семейства паслёновых, цветом кожуры похожие на матёрого индейца в обществе бледнолицых братьев или же на свежий налитой кровоподтёк. У Рязанца вокруг правого глаза красовался именно такой... На лицах остальных участников вчерашнего толковища зримых следов рукоприкладства не наблюдалось, зато хватало преждевременных морщин от плотного взаимодействия с подушками, остекленевших глаз и нерасчёсанных, свалявшихся волос. Гетман — немногим, если честно, лучше остальных — прошёлся вдоль их жиденького строя.

— Хороши! Красавцы... Кожелупенко, — остановился перед Рязанцем, — как возвратимся — три наряда на работу в карьере бутового камня!

— Он не виноват, товарищ полковник, — вступился за него Доктор Смерть.

— Ну да, конечно, виновата система! Солнечная... Персонально до вас, хм, товарищ Кучинский, я просто ещё не дошёл. И кто столь же персонально виноват в том, что конфликт с местным населением поимел место быть, я догадываюсь, — гетман в упор поглядел на потрёпанного врача-изувера. — И ведь прав, да, Александр Петрович?

— Ну, что же, выпили... — помялся старикан.

— Это, безусловно, уважительная причина. Какие могут быть претензии? Тут даже впору награждать... Надо же, выпили! Например, лично я вчера спиртное на хлеб намазывал. Куда уж тут в драку лезть?!

Говорить после обжорно-запойного вечера, бурной ночи и неоднозначного утра было тягостно, однако он продолжил воспитательный процесс.

— А я, между прочим, потомственный казак и офицер-десантник, мне на роду написано бить в бубен ближнему при малейшем несогласии сторон.

— Да никого мы не били...

— Да уж вижу! Били вас, и это самое печальное.

— Потому что дура, — проворчал Кучинский.

— Угу, я так и предполагал, что из-за 'дуры'... Персонально и в мелких деталях, уважаемый Александр Петрович, поговорим позже.

Строй дружно захихикал.

— А вы, соколы и соколки, зря смеётесь. Особенно вы, господин Кожелупенко... Весело ему, блин! Не думай, что добрый гетман пошутил насчёт взыскания. Вину кровью смоешь, скула рязанская!

— Рязанец смоет, — подал голос Богачёв. — Он каждый день кровью исходит, как женщина в критические дни.

Гетман как раз подошёл к нему и занял место во главе гостевого строя.

— Не каркай!

— А сам?!

— И я тоже... Что за бодалово вчера назревало? Из-за бабы какой-то...

— Не 'из-за', а от бабы. И не назревало, а реально обломилось.

— Дедушке? — усмехнулся гетман.

— И Рязанцу тоже... Дедушка после десятого стакана решил сходить на блядки. Дошёл до официантки, вдовицы Анюты. И познакомился...

— Вдовых обижать нельзя.

— Да разве добрый Доктор Смерть кого обидит?! Говорю же, просто познакомился. Правда, знакомство начал с того самого места, на котором обычно кончают... И схлопотал. А Рязанец попробовал Анютку оттащить, так она за компанию и ему в пятак накоцала.

— Ну да, она же — дура.

— Не, Старый, нормальная тёлка. Там всё путём, мы с пацанами мировую выпили, дедушка перед Анной извинился, даже, если не брешет, трахнул её. Потом. Два раза.

— За себе и за того парня... А Рязанец?

— А Рязанец на неё шибко обижен — отбила ему в организме самое ценное.

— Да, глаз для разведчика...

— Какой, на фиг, глаз?! У него в штанах яичница! Впрочем, насчёт самого ценного я, пожалуй, погорячился. Касаемо женского полу Слава — не особенно... Стеснительный.

— Ну и дурак! — поморщился гетман. — Он солдат, а случись что, так и вспомнить нечего будет, всех радостей — ириски, лимонад, журнал 'Мурзилка'...

— Ничего, под старость лет навеселится.

— Дожить надо ещё до старости лет. А у нас и до зрелости — никаких гарантий...

— Ты же дожил!

— А я никогда и не отказывал себе в невинных развлечениях.

— Ну да, ну да...

При этом оба посмотрели на Алёнку, и двусмысленный разговор оборвался сам собой.

Весь ближний круг друзей-соратников прекрасно знал, что Богачёв склонен прощать лично себе и людям совершенно посторонним любые прегрешения, однако очень-очень ревностно относится к соблюдению нравственных норм гетманом Александром Твердохлебом. Шаг вправо, шаг 'налево' — побег! Конвой стреляет без предупреждения... Естественно, их 'крепнущие' отношения с Алёнкой не вызывали у Серёги одобрения, пусть даже для него и не было тайной, что, во-первых, удочерение девушки — просто дань традиции, а во-вторых, Алина относится к ней не менее трепетно, чем Александр, и потому прощает им любые вольности. Почему она ведёт себя именно так — другой вопрос. И на вопрос этот даже сама Алина вряд ли сумела бы найти ответ. Наверное, чем чувственнее человек, тем меньше властны над ним разум и общественные нормы. Уж если любит, то плевать ему на всё и вся. А может быть, просто к Алёнушке ни коим образом не применимы человеческие мерки, скажем, понятия 'похоть', 'срам', 'грязь', 'измена', 'прелюбодеяние', 'инцест'. Она — избранница богов! Она... да сколько ей осталось жить?! Старец сказал: 'Надейтесь, вы это умеете'... Вот и надеемся. На сказку. На мираж. На небывальщину. Если быть абсолютно честным. Хотя бы в глубине души, перед самим собой...

— ...само собой разумеется, — вещал атаман Головин.

Гостям он устроил не просто проводы — мол, скатертью дорожка и привет родным! — а новый митинг. После его короткого, на полчаса от силы, спича поочередно выступили ветеран донского казачьего движения, бальзаковского возраста вдова, косноязычный молодой урядник, девочка лет семи-восьми с огромным алым бантом в волосах — спасибо тебе, милое дитя, за краткость! — и пузатый купчина от лица азовских мещан. С утра было пасмурно, однако друзья-соратники всё равно обильно потели после хлебосольного приёма в офицерском собрании. Гетман же втихомолку благодарил самое себя за мудрую предусмотрительность — в пику настойчивым рекомендациям Головина пренебрёг стопкой водки и жбаном ледяного кваса перед завтраком, вследствие чего не страдал от испарины, равно как и не испытывал избыточного давления жидкости на стенки мочевого пузыря.

Но даже он нервно сглотнул, когда к микрофону снова потянулся Лев Николаевич.

— Господа казаки, дорогие гости, уважаемые азовчане! — начал тот. — Позволю себе занять ещё несколько минут вашего драгоценного внимания, дабы завершить наше сегодняшнее мероприятие на особенно возвышенной, я бы сказал, мажорной ноте...

Ну, что же, несколько минут — ещё куда ни шло, и гетман не стал в очередной раз слушать, как Головину до одури приятно было встретить в лице... от всей души радоваться... уповать... горячо надеяться... и тому подобное. Он размышлял над явлением первостатейной значимости: сумел ли за долгие годы истребить лично в себе тот особенный южнорусский говорок а-ля Михаил Сергеевич Горбачёв, который нёсся сейчас из расставленных по периметру плаца динамиков... А зря, кстати, не слушал — вопрос касался именно его, Полковника всея Руси! Сосредоточился он лишь тогда, когда над строем прозвучала зычная команда атамана.

— Господа казаки, равняйсь! Смирно! Учитывая всё вышеизложенное, малый старшинский круг Азовского округа Всевеликого казачьего Войска Донского сегодня, 22 августа нынешнего года, единогласно постановил...

— Я что-то не пойму, — прошептал Серёга, — наш добрый хозяин Лёвушка всё-таки кто по жизни — атаман окружной или всего ихнего войска?

— Думаю, окружной, — пожал плечами гетман. — До верхнего и среднего Дона его волосатые лапы пока не дотягиваются. Ну, а чин сокращает из ложной скромности.

— Угу, краткость — сестра таланта.

— Талантов у атамана с избытком! Подарок тот ещё, попомни моё слово...

Атаман же громогласно продолжал:

— ...постановил присвоить гетману Новоросской казачьей республики, нашему с вами земляку Твердохлебу Александру Александровичу звание почётного старшины Азовского округа Всевеликого казачьего Войска Донского и объявить его вместе с родными и близкими гражданами вольного Дона! Любо ли вам наше решение, господа казаки?

— Любо! Любо! Любо! — троекратно грохнул строй.

И новые друзья, уже сограждане, больше того — соратники, облобызались.

И атаман торжественно вручил почётному войсковому старшине офицерскую казачью шашку Высочайше установленного образца 1881 года в инкрустированных серебром ножнах с заплечной портупеей.

И гетман преклонил колено, растворил шашку, поцеловал стальной клинок и поклялся верно служить Отечеству.

И выступил с кратким благодарственным словом.

И говорил...

И говорил...

И говорил до тех пор, пока случайно не увидел за спиной супруги крепко сжатый кулачок...

Уже в пути через бескрайнюю степь Задонья, под далеко не благостным зноем разогнавшего утренние тучи солнышка, Алина не преминула подначить супруга подрагивавшим за спиной подарком.

— Очень кстати, вашество, тебе вручили эту сабельку!

— Это не сабелька, мать, а шашка, и ты — кстати, хорунжий — должна бы это знать. И почему, собственно, так уж кстати?

— Да так... — неопределённо пожала плечами супруга, явно что-то скрывая либо задумав некое коварство. — Дорога ложка к обеду... Знаешь, на кого ты похож с этой, хм, шашкой за плечами?

— Надеюсь, не на 'петуха' из мест лишения свободы. Остальное как-нибудь перетерплю, — сыронизировал гетман.

К вопросу о так уж кстати свалившемся за спину подарке он отнёсся с крайним небрежением. По чести говоря — никак. И даже не заметил, сколь многозначительно ухмыльнулась, заметив это, поотставшая Алина...

— Ну-ну, и на кого же я похож? — бросил он через плечо.

— На странствующего японского самурая.

— Что ж, это — ничего, сойдёт... Ладно, ты давай-ка, осваивай рысистый аллюр, а я... — гетман вздохнул, как, вероятно, адмирал Исороку Ямамото, когда получил известие о разгроме американцами его авианосной эскадры при атолле Мидуэй. — А я, японский самурай Нахерато Пивопито, опоясанный мечом катана, следуя путём воина бусидо, стану размышлять...

— ...чем бы опохмелиться? — хихикнула в спину супруга.

— Экая ты приземлённая, женщина, порождение ехидны! На случай опохмелиться у меня полная фляжка сакэ на ремне болтается, всю задницу уже отбила... А размышлять я стану перво-наперво о порхании бабочки в клубах пыльцы цветущей сакуры у подножия священной горы Фудзияма.

— Божественно!

— А то нет! Потом задумаюсь, где и как нам провести сегодняшнюю ночь...

— Весёлую ночку я тебе заранее обещаю!

— С тебя, блин, станется, — гетман скосил глаза распластавшееся по седлу мужское достоинство и подумал: 'Нет уж, на фиг! На работу! На работу!'..

— Да ты уж так заранее не убивайся, дорогое моё вашество! Скоро всё пройдёт. Сколько тебе той активной половой жизни осталось?!

'Неделя, может быть, — подумал он, — а то, глядишь, и меньше'. И если бы мог знать заранее, насколько оказался прав!..

— Лови момент! — воскликнула Алина.

И тоже оказалась как никогда права. И тоже не осознавала — даже не прочувствовала! — этого. Потому что Будущее до поры сокрыто от подавляющего большинства Homo Sapiens, равно как и от всего живого во Вселенной. Исчезающему же меньшинству, кому Грядущее в какой-то мере ведомо, осталось жить всего... всего-то ничего!

— Эй, да не тревожься ты так, гетман-сан! О чём на этот раз задумался?

— Да так, о пустяках...

— Например?

— Например, о Будущем. О союзнических отношениях с братьями по классу. О роли личности в истории...

— Эвон куда ты хватил!

— Ну, кому-то же нужно... Командир, как утверждалось в фильме 'Офицеры', обязан думать, дорогая моя, думать, а не просто шашкой махать!

— Намашешься ещё! — усмехнулась Алина. — В такой знаменательный день...

Но гетман-сан её уже не слышал. Самурай Гетман-сан преобразился в правителя уровня божественного императора-микадо. И взялся размышлять о вышеперечисленном, с присущей лишь воистину великим (а также круглым идиотам) загадочной улыбкой на лице наблюдая за порханием комаров над ушами Аквилона и ощущая биение фляжки, полной нагретого солнцем сакэ, по своей правой ягодичной мышце. Слава богине Аматэрасу, не по левой! Потому что великий император всегда прав!

Перво-наперво он поразмыслил о том, что в Азове новороссов приняли душевно, превыше всяческих похвал и самых смелых ожиданий. К душевности прибавлен сложившийся уже де-факто военно-политический союз. Больше того, пузатый купчина, толково выступивший на митинге, он же глава местной торговой палаты и по совместительству кум атамана, в составе крепкой станицы отправляется завтра в Новороссию для ведения предметных коммерческих переговоров. Самое же отрадное то, что между гетманом и атаманом, кажется, установились добрые человеческие отношения, которые, наверное, пока не правомочно назвать дружбой, но...

И гетман верил — так оно и будет продолжаться! Правда, не бесконечно. До тех лишь пор, пока не возникнет жёсткого пересечения взаимных интересов. Крестьянину Ускалке Матюкову (имена и фамилии подлинные, из писцовых книг Дударовского погоста времён Петра I Алексеевича) глубоко и всесторонне плевать на тот факт, что житель соседней волости Харюша Палкин бессовестно оттяпал шмат худой земли Северо-Запада России у какого-то Нечая Юркина. Но если его собственный сосед, хитрован Кучка Чуркин, вдруг скорректирует межу в пользу своего сиротского имущества, то он как минимум получит от Ускалки по мордам, а то, глядишь и вилы в бок да 'красного петуха' в избу...

Лёвушка же Николаевич, каким бы ни казался простоватым, благостным и добродушным, явно способен и межу перекроить, и в морду сунуть, и вилы в бок засадить, и такого 'красного петуха' пустить по городам и весям, что мало не покажется. Слабохарактерному альтруисту ни при каких способствующих обстоятельствах не удалось бы за считанные годы сколотить мощную военно-политическую общность людей на беспредельных во всех отношениях постчумных пространствах. Для этого нужны — и они есть, тут уж к гадалке не ходи! — расчётливость ушлого негоцианта, иезуитское коварство, крепкие кулаки и непреклонная решимость применять их по прямому штатному предназначению, а также везение сродни фарту американской старушки, снявшей на рубеже тысячелетий джек-пот в сумме шестидесяти двух миллионов баков...

К примеру, гетман Твердохлеб, при всех своих несомненных — ну, или сомнительных — достоинствах, за истекшие двенадцать лет правления даже не пытался распространить суверенитет Новороссии на близлежащие земли. Но и 'подарком' в этом плане тоже не был. В своё время за стаканом чая правдоруб Серёга выпалил ему в лицо:

— Ты, Старый, сколько бы ни корчил из себя добренького либерального демократа, по жизни остаёшься тем ещё тираном! Правда, не из кровопийц и держиморд. Эдаким простецким, мягкосердым, справедливым барином, которому не западло и стопку с холопами опрокинуть, и баб ихних пощупать у колодца, и с косой выйти по росе в луга, и в 'стенку' встать супротив мужиков соседнего помещика. Но всё равно ты причёсанный, напомаженный, обмазанный повидлом деспот!

Помнится, Константин тогда добавил:

— Ты, Саныч, тихо, мягко, неторопливо, постепенно, без, с одной стороны, слезливых уговоров, а с другой, без крика и репрессий к оппонентам, но всё равно как-то очень убедительно, а главное, бескомпромиссно, перекраиваешь всё на свой лад. У тебя, конечно, бывают и резкие телодвижения, но они — вовсе не правило. Ты похож на симпатичного толстого паука-гипнотизёра, так ловко оплетающего муху паутиной, что жертва считает крепкие путы нарядом от кутюр. Я ведь прекрасно помню, как в давний уже год основания общины именно ты продвинул для жизнеустройства Новороссии казачью идею. Но сейчас все почему-то полагают, что она — плод коллективного творчества братьев Основателей, а сам ты — чуть ли не слепой исполнитель нашей воли. Если бы ты, Саныч, как-то вдруг с похмелья возжелал сделаться фараоном, мы уже через месяц заложили бы первую пирамиду в Новой Александрии, причём каждый искренне считал бы, что это глубоко выстраданное лично им, единственно верное сегодня решение, а казачество — анахронизм, вредный перегиб, историческая ошибка. Кстати, ошибка чья угодно, только не твоя!

— Можешь быть спокоен, Костя, — возразил ему гетман (хотя, по совести сказать, слова друзей ласкали его душу, как горячий душ ласкает тело перемёрзшего полярника), — стать фараоном лично я не пожелаю даже в состоянии непреходящего наркотического опьянения.

И тут снова вмешался Богачёв со своей разлюбезной правдой-маткой.

— Ты не пожелаешь, Старый, это уж как пить дать! И потому лично ты не так давно переизбран гетманом на новый десятилетний срок. Но брат Костик абсолютно прав, и потому, когда ты рано или поздно в силу тех либо иных причин сложишь с плеча гетманскую булаву, мы — или те, кто уже сменит нас — никогда не вознесём на государственный пост номер один человека, подобного тебе. У правителя, на наш взгляд, должно наличествовать уязвимое место, дёрнув за которое, его, если начнет творить глупости, можно без шума сковырнуть с престола. У тебя такого места нет. Но, к нашему общему счастью, больших глупостей ты не творишь, а малые не наносят непоправимого ущерба государству и лишь служат укреплению твоего — а значит, и нашего — авторитета.

— Серёга, я разумный человек! — уверил тогда друга гетман. — Меня не обязательно за что-то сдёргивать, чем-то травить или взрывать, достаточно просто сказать: братан, тебя не нужно, уходи!

— И ты уйдёшь?! — взвился Сергей. — Костян, мы зря потратили уйму времени на беспредметный диспут! Ты, старое самовлюбленное дерьмо, прочухаешь приготовления к перевороту — даже не приготовления, а просто замысел такового — раньше, чем он вызреет в умах. Ты убедишь всех, до последнего щенка-гимназиста, в своей правоте. А когда возмущённый народ потащит оппозицию на цугундер, сам же взойдёшь на подмостки эшафота и от лица верховной власти помилуешь заблудших как искренне раскаявшихся, твою мать!..

— Что? — спросила Алина где-то за его спиной.

— Что 'что'? — непонимающе ответил тем же гетман.

— Ну, ты меня позвал... Чего хотел?

— Во, блин, мысли вслух... — пробурчал он под нос. — Я говорю, мать, что-то у меня аппетит на свежем воздухе разгорелся, а в кармане одни шоколадки.

— Вообще-то странно — на такой жаре... Любитель простокваши! Надо было завтракать, когда Лёва предлагал, а не корчить из себя постника.

— Ах, не терзайте мою нежную самурайскую душу!

— Ах, извините, гетман-сан! — саркастически воскликнула Алина и подвела Басмача к Аквилону. — Держи атаманский пирожок!

Есть гетман не хотел, просто брякнул в своё оправдание первое, что пришло на ум, и критично оглядел печёную 'манну с небес'.

— Это с чем?

— Это с морской капустой и филе медузы — по рецепту совета директоров вашей компании Toyota. Жуй, пока дают!

— На тебе, убоже, то, что мне не гоже, — снова буркнул под нос гетман.

— Чего? — не разобрала супруга.

— Я говорю: спасибо, дорогая! Морская капуста чрезвычайно пользительна для самурайских организмов, а филе медузы, как справедливо полагают товарищи ниндзя, способствует выработке таких качеств настоящего бойца, как хладнокровие, гибкость и плавность движений. Банзай!

— Воистину банзай, — усмехнулась она. — Что значит по-японски 'кушай на здоровье'...

Может, 'случайно' уронить? — подумал гетман. Однако пирожок — на его, пирожка, беду — и впрямь оказался с капустой, правда, сухопутной, зелёным луком и яйцом. И гетман-сан не без удовольствия отправил его по назначению. А вслед за ним — второй. И третий. И ещё один...

— Чего ещё желает гетман-сан? Сакэ? Гейшу? Сакуру? Харакири?

— Гетман-сан желает выпить холодной простокваши, полежать пару часов в тенёчке и поразмышлять, — ответил он предельно честно.

А как иначе? Только так! Ведь честь для самурая куда важнее подогретой водки! Без чести у самурая выход один — харакири под цветущей сакурой...

— Скромное, однако, желание... Могу удовлетворить его ровно на треть — размышляй себе дальше, гейша удаляется.

— Как далеко?

— Да так, пройдётся вокруг Фудзиямы. Вдруг кто-нибудь захочет отведать её прелестей...

— И воссоединится гейша с геем, — торжественно продекламировал гетман, — и гармония навеки воцарится в Стране Восходящего Солнца, по-простонародному именуемой Ямато Ниппон. А одинокий самурай Нахерато Пивопито, не желая быть участником междоусобной войны кланов Мицубиши и Простокваши, побредёт дальше путём воина, с головой погрузившись в размышления...

— ...за жизнь, — закончила в помощь ему Алина.

— И за жизнь тоже, — согласился гетман. — Куда же от неё, родной, деваться?!

Эх, жизнь, держись!

В связи с жизнью вспомнилась японская народная мудрость: прожить её — не поле перейти. Бог Весть, каковы поля Страны Восходящего Солнца в плане удобства пересечения бродягами-самураями, но южнорусские степи — это что-то! Пыль, вздымаемая ветром, застит глаза, пыль скрипит на зубах, пыль оседает в альвеолах лёгких, пыль засоряет мозги, пыль, смешиваясь с потом, коростой покрывает открытые участки тела. А в небесах над путниками измывается солнышко... его мать!

Гетман облизал сухие губы и сплюнул на пересохшую землю плотный комок пыли.

— На кого сердит? — прозвучал вопрос Алины за его спиной.

— Кто? Я?! — он удивленно обернулся.

Супруга и Алёнушка, ехидно улыбаясь, бок о бок вели коней ему во след.

— Сердит? Ах, да, на немецко-фашистов!

— Это всё жара, малыш... — проговорила Алина явно не для гетманских ушей, а в голос спросила. — Чем тебе, хм, немецко-фашисты не угодили?

— А то не знаешь, да?! Они ведь, гады, Павлика Морозова замучили!

— Хм... А мне, помнится, бабушка рассказывала, что кулаки его...

— О, да, кулаки его были — что твои кувалды! — гетман расправил члены. — Как махнёт, случалось, кулачищем, так ноги шведа под Полтавой по колена в землю вгонит. Как припечатает татарина на поле Куликовом, так и его кривые мослы по колена войдут в... задницу. Потому что не принимала басурманских ног святая русская земля!

Над бородатым анекдотом гетман посмеялся сам. Алёнка лишь хихикнула, Алина покачала головой.

— Занятно! История в лицах и задницах... А что же фашисты?

— А фашисты на народного героя кучно навалились, целой зондеркомандой Waffen SS, и как давай пластать шпицрутенами, только тырса из него посыпалась. Бежит, помню, от них за Волгу, блажит, фашисты сзади гикают и улюлюкают. Сам Гитлер ихний шевелит усами, что твой таракан-пруссак, — гони его, дескать, болезного, гони!

— Ну, и..?

— Ну, и загнали добра молодца в могилу где-то под Сталинградом не за понюшку табаку... А ты, блин, — чем не угодили?! Да только попадись мне хоть один немецко-фашист, я его, как говорит наш Рустам Азаматович, маму тоже вые...

— Тише, ты, дети ведь! — осуждающе воскликнула Алина.

— Да какие дети, мать их за ногу?! Фашисты! И ладно бы Паша Морозов, так эти поганцы, опрометью отступая под ударами наших войск, передавили все душевые кабинки в степях. Как теперь путнику ополоснуться?! А ты говоришь — дети...

— Да, холодный душ нашему гетману сейчас не помешал бы — башку явно напекло.

— Напекло... Ох, скажу я вам, девчата, пекло тогда было! — продолжал дурачиться гетман. — Хорошо ещё, что дело происходило январской ночью да под грозовыми тучами, а то вообще изжарились бы... Великая битва случилась в тот памятный день!

— Ночь, — подсказала Алина.

— Не умничать! Ветеран лучше знает! Как сейчас на памяти, от Волги Мамай своих ордынцев в лаву разворачивает, с Бородинского поля французы двинулись, как тучи, — что характерно, все на наш редут. Врагов видимо-невидимо: из Полтавы недобитые шведы прут, зулусы какие-то из-за пальм отравленные копья мечут, 'тигры' и 'пантеры' немецко-фашиста Эвальда Клейста рычат, молдавская палубная авиация носится на бреющем... А вот здесь вот, — гетман указал рукой дирекцию строго на север, — аккурат за сопками Маньчжурии, наш налей-гвардейский эскадрон гусар летучих схоронился по траншеям и окопчикам. Воюем, значит, потихонечку, особо не высовываемся... И тут вдруг комиссар Денис Давыдов как встанет в полный рост, как махнёт маузером да как закричит: 'Вперёд! За Родину! За Сталина! За демократию и гласность!' И как пошли мы тогда молотить крупным калибром!

— По кому молотили-то, гусары летучие?

— Да по всем, кто под руку попал: троцкистам, уклонистам, саботажникам, врачам-убийцам, безродным космополитам... Но перво-наперво татарам с монголами врезали. Сильно не любили их! Потому что они опоганили наш язык матерщиной... А немецко-фашисты с Гитлером своим бесноватым перепугались нашего праведного натиска, дали дёру и передавили в щепы душевые кабинки, что скифы ещё возвели в степях, одни могильные курганы после этого остались. И где теперь кочевому люду вымыться?!

— Спроси у Дениса Давыдова, — сыронизировала Алина, явно уставшая от его пустопорожней болтовни.

— Нету! Нету, мать, больше славного партизана, вольнодумца и поэта — японцы в паровозной топке заживо сожгли.

— Ну, по японцам ты у нас крупный специалист!

— Да, крупный! — напыжился гетман. — Как борец сумо. И грязный, как лицо БОМЖиЗ.

— Как кто, па? — не поняла Аленка.

— Как лицо без определенного места жительства и занятий, — пояснил знаток неоднозначной японской действительности. — Прибавим шагу, товарищи бомжи и бомжихи! Хотелось бы, чтобы ждала нас впереди муниципальная ночлежка с принудительным омовением в душе, питанием из бомж-пакета и нездоровым бомжеватым сном на тощих вонючих матрасах.

— Па... — начала было Алёнка, но гетман перебил её.

— Ты, наверное, хочешь поинтересоваться, что такое бомж-пакет, дитя моё?

— Нет, па, я хочу сказать, что по твоей лошадке ползёт большущая муха.

— Да, это они умеют... — безразличным тоном проговорил гетман, с ленцой обернулся и вдруг заполошно взвизгнул. — Мамочка!!!

Потому что большой мухой оказался слепень.

Или муха цеце (в просторечии Glossina).

Или кто-нибудь ещё.

Не суть важно.

Важно, что насекомых гетман всецело презирал, боялся, брезговал их обществом и заводить знакомств в этой сомнительной среде отнюдь не собирался.

Ну-ка, пшёл отсюдова!..

А вот насчёт искреннего сожаления о трагической судьбе варварских душевых кабинок гетман нисколько не лукавил. За четверть часа под тугими струйками воды он сейчас отдал бы если не полцарства, то уж четверть — как с куста. К примеру, остров Хоккайдо. Даже с Хонсю в придачу... Их путешествие пока что проходило удивительно спокойно, от эдаких раскладов гетман уже начал было отвыкать. На всякий случай сторонясь контактов с себе подобными, они изначально шли через степь по азимуту, однако после двух встретившихся на пути оврагов мало не километровой ширины на тракт им выйти всё-таки пришлось. Просторный, крайне оживлённый некогда, а сегодня скрытый под слоем земляных наносов, жёсткой травой и даже мелкими кустами, пробившимися сквозь расщелины в асфальтобетоне, он вплоть до самой Еи напоминал сейчас шоссе в затрушенную вологодскую деревню. А ведь дорога федерального значения! Когда-то. До Чумы. Давно. Не в этом мире. И даже не в этой жизни...

В этой же путешественникам дважды встретились убогие крестьянские подводы, да ещё промелькнул вдоль окоёма разъезд дозорных казаков. Около шести вечера они прошли через Кущевскую, станицу некогда, станицу и сегодня, а в промежутке — довольно крупный городок. Что от него осталось? Ничего практически. Руины да полсотни хат на бугорке за бесконечной лентой высоченного плетня. Наконец примерно в километре от поселения увидели они некий объект. Может, муниципальная ночлежка?..

— Кича, мать её! — вполголоса пробормотал сиделец Богачёв, подведя гнедого Мазурика вплотную к гетманскому Аквилону. — Крытка!

— Чего? — не понял гетман.

— Тюряга, — поправился для глупорожденных Серёга.

Издалека сооружение и впрямь напоминало о местах лишения свободы: стены метра в четыре высотой из намертво установленных в землю под раствор железобетонных плит перекрытия, колючая проволока поверх них, вышка с прожектором, обшитая листами металла. Из общей безрадостной картины выпадали разве что гостеприимно распахнутые ворота. Да вот радоваться ли этому гостеприимству? На протяжении веков попасть за решётку в России было ох как просто, а вот выйти оттуда...

— Оцени, Старый, — не унимался Богачёв, — даже вологодского поставили.

— Кого?! — снова не понял гетман.

— Ну, этого... часового, цирика, кнокаря.

А-а, так бы сразу и сказал! Кнокарь — и никаких больше вопросов! Намного более понятно. Для командира батальона, гвардии майора ВДВ... Действительно, по мосткам вышки бродил, не обращая на колонну ни малейшего внимания, угрюмый, звероватый с виду дядька при карабине на ремне. И впрямь казалось, что сей мрачный страж поставлен здесь не столько дабы воспрепятствовать агрессии извне, сколько не допустить побега обитателей. Можно представить, что в этом гранд-отеле припасено для души! Хор караульных собак под управлением заслуженного вертухая Российской Федерации Хватай-заде. Камерный дуэт 'Форшмак' исполняет на пробитых ложках увертюру к опере 'Петушиный кут'. В хорошо освещённых галереях организованы выставки наиболее колоритных образцов творчества местного андеграунда — финок с наборными ручками, пепельниц, шкатулок и статуэток из жёваного хлеба — под лозунгом 'Чем бы дитя ни тешилось, только бы не руками'. Группа художников-авангардистов ежевечерне демонстрирует бомонду новинки в области росписи обнажённого тела. Наибольшей популярностью пользуются изображения многокупольных храмов, ресниц на веках, перстней, а также надписей 'Нет в жизни счастья!' и 'СЛОН' (Смерть Легавым От Ножа), выполненных арабской вязью. Народных и заслуженных деятелей культуры администрация отеля, любовно именуемая Хозяином, награждает медалями 'За освобождение шконки', то бишь, если хотите, нар, по степеням 'амнистия', 'условно досрочно', 'от звонка до звонка'. Вперёд, родные, на свободу с чистой совестью и трудовой книжкой!

И будет завтра ручеек журчать другим,

И зайчик солнечный согреет стены снова,

Ну а сегодня скрипнут сапоги

И сталью лязгнут крепкие засовы...

Без всякой видимой реакции вознесшегося в поднебесье 'цирика' отряд проследовал через отверстые ворота. Гетман уже до того настроился век свободы не видать, что лишь мельком обратил внимание на рекламный щит перед въездом. На грунтованном полотне были изображены не самые весёлые евангельские сценки, а сверху готикой выписано: 'QUO VADIS?'. Кво вадис? Камо грядеши? Куда идёшь?.. А что, чем не достойное название для постоялого двора?! По крайней мере, не вызывает двусмысленных ассоциаций, как в случае с одной питерской проектно-строительной фирмой, именовавшейся... 'Клаустрофобия'. Правда, не вызывает лишь на первый взгляд...

Впрочем, внутренний интерьер придорожного заведения по нынешним меркам тянул звёздочек на шесть. Всю противоположную воротам сторону просторного прямоугольного двора занимало солидное двухэтажное здание, возведнное в стиле соцампир. Лет ...десят тому назад по всей бескрайней провинции Великого и Могучего, от Мурманска и Кишинёва до Хабаровска с Магаданом, подобные — весьма, кстати, удобные — претенциозные строения впитывали в свои недра тогдашнюю Власть: партийные и комсомольские организации, Советы всех уровней со своими исполнительными комитетами, общества, комиссии, органы и т.п. Крылья его, вольно раскинувшиеся по сторонам от колоннады входа, сплошь увивала виноградная лоза. Слева располагался ряд конюшен, гаражей и то ли мастерских, то ли хранилищ, а по правой грани — четыре симпатичные избушки, по сути своей куда более уместные для настоящих вологодских обывателей, нежели казаков-южан, и некое подобие салуна явно общепитовского назначения с большой верандой, укрытой сводчатым навесом. Центр двора вызывал подлинное умиление: кусты, два тополя, приземистые криворукие шелковицы, беседка, штандарт на длинной мачте, колодец с воротом, поилка, коновязь, мангал... Целый исторический ансамбль! Недоставало разве что Михал Сергеича — не Горбачёва, Боже упаси! — Боярского в памятной роли д'Артаньяна. За леди Винтер, вон, сошла бы Нина Юрьевна, за кардинала Ришелье — побитый дедушка Кучинский, за Рошфора — Док...

Кстати, уважаемые бойцы медицинского фронта уже начали собираться в заговорщицкую кучку. Гетман ни в малейшей степени не сомневался, какой вопрос с минуты на минуту будет внесён в повестку дня высокого консилиума эскулапов — где бы, чего и под какой легендой для непосвящённых выпить. Лучше сказать — симпозиума мировых светил науки врачевания, ибо 'симпозиум' по-гречески как раз пьянка и есть. Ну, чуть помягче — пиршество...

Но только лишь гетман начал формировать по этому поводу зловещую физиономию, как появился представитель службы reception. Из тёмных недр салуна на крыльцо веранды, безжалостно поганя жирными руками белоснежный фартук, выступил дородный дядька лет слегка за пятьдесят на вид, в бейсболке, голубой рубахе, светлых полотняных брюках и радостно сверкнувших в предзакатном солнце лаковых туфлях. Прищуренные карие глаза, казалось, так и щёлкают, будто костяшки древнего абака, а хитроватое квадратное лицо горело, как экран нового монитора: по сто евро с носа! Впрочем, Кузьма Петрович успокоил, дескать, мужик нормальный...

— Здравствуйте вам, гости дорогие! — пробасил дядька. — Фролов Илья Иннокентьевич, хозяин заведения, честь имею кланяться. Меня в округе дядькой Фролом кличут.

— Твердохлеб Александр Александрович, — прыгнув наземь, с улыбкой поклонился в ответ гетман. — Меня в округе вашей пока никак не кличут, но можно просто Александром. Я, хм... старший экспедиции.

— Да уж заметно, что старшой, — ещё шире гетмана разулыбался дядька Фрол. — По лошадке хотя бы. И вообще... Заночевать к нам или так, попить с дороги?

— А как было бы приятнее уважаемому дядьке Фролу?

— Хм! Кабы не твой камуфляж да пистоли, батька, я бы спросил — не из жидков ли будешь? Однако не рискну. Вижу — казачина, хотя и не нашенский. Наш тут один, вон, Кузя Дых, морда, лыбится! Ну, а вы, раз при таковском провожатом, видать, птицы высокого полета.

— Дальнего, — 'уточнил' гетман, неопределённо пожимая плечами.

— Оно и ладно, дело ваше, — засуетился дядька Фрол. — А наше дело — принять вас по достоинству и с честью, ибо ночевать в степи вам явно не резон. Вон там, в амбаре, могём поклажу разгрузить. Коней, как поостынут с дороги, мои людишки напувают, обиходют, поисть дадут. Сами как пожелаете, в гостинице или в коттеджиках?

— А пошли, Илья Иннокентьевич, коттеджики твои поглядим...

Гетмана подкупило то, с какой любовью мэтр упомянул последние. К тому же он давно не ночевал в избушке. Дня четыре...

Звонко ударив в колокольчик-рынду, хозяин быстро переговорил с ружейной пулей подлетевшей челядью и повёл гетмана в ближайший рубленый коттедж. На полпути их нагнала Алина, одним движением стянула бандану с пыльником и мило улыбнулась.

— Ох, сударыня, аж сердце зашлось! — уставился на неё дядька Фрол. — Десяток лет уже держу постоялый... хм, отель, а таких дам у нас ещё не видел. Позвольте выразить вам своё искреннее здравствуйте!

— Спасибо, сударь, вам того же, — явно польщённая Алина скромно опустила длинные ресницы, при всём при том насилу сдерживая смех.

— Прошу вас, дорогие гости, — пропустил её вперёд хозяин, а сам, кивая вслед, заговорщицки прошептал гетману чуть ли не на ухо. — В данном случае, я полагаю, вам будет удобно именно в коттеджах. Правда, это не слишком дёшево, но, поверьте, того стоит...

На самый первый взгляд и вправду стоило, хоть дядька Фрол из ложной скромности и умолчал, чего да сколько. Чистенькие прохладные сени, сплошь зашитые светлым живительным клёном, расходились натрое. Дверь прямо вела в небольшой зальчик-раздевалку с умывальником, за нею оказалась мыльня-душевая, а далее, уже за общим срубом, наверное, чтобы жилые комнаты в зной не перегревались, — пристройка парной.

— У меня здесь тэны мощные стоят, — самодовольно пояснил хозяин. — Минут через сорок и кипяток будет, и пар.

Справа и слева от сеней располагались два одинаковых двухкомнатных номера. Гетман сразу выбрал правый из них. Вне всякой связи с двусмысленным толкованием слова 'левый', сколько бы Алина по этому поводу иронично ни улыбалась. Просто защищать вход с оружием в руках правше сподручнее как раз из правого. Чем чёрт не шутит, случаи бывают разные... Интерьер гостиной и спальни был выдержан в совершенно разных стилях. Первая, затянутая белыми германскими обоями, с множеством галогеновых светильников на выносных консолях под потолком, содержала минимум обстановки — мягкий кожаный диван в комплекте с креслами, стеклянный столик, стеклянную же стойку для разноплановой аппаратуры и компактной бытовой техники, а также скрытый в нише холодильник с баром. Большую часть отделанной морёным дубом спальни занимала громадная кровать под балдахином, вполне пригодная для очень сильно группового секса (который тем уже хорош, что можно сачкануть и выспаться). На оставшемся пространстве ютились бюро под старину, добротный платяной шкаф и туалетный столик перед зеркалом на полстены.

— В целом неплохо, — шепнула на ухо гетману супруга, пока мэтр демонстрировал содержимое ящичков бюро. — Готовьтесь, дорогое моё вашество, у вас сегодня особенный вечер...

— На работу и — работать, работать, работать! — ничуть не громче ответил он и незаметно ущипнул Алину за... за то самое место.

— А вот и не угадали, гражданин товарищ барин, сегодня революция не состоится!

— Что, у нас постный день?

— Ещё какой скоромный.

— Не понял!

— Подрастёшь чуть-чуть — поймёшь...

— Если успею при таких нагрузках на мой многострадальный организм.

— Успеешь, успеешь, — успокоила Алина. — Сегодня точно успеешь...

Беседуя о вечном и загадочном, супруги не заметили, что дядька Фрол, давно оставив в покое бюро, стоит рядом, переминается с ноги на ногу и, пожимая плечами, о чём-то бормочет.

— ...а ничего-то ведь не сделаешь, потому и дороговато. В гостинице, конечно, поскромнее будет, однако и дешевле не в пример. Людишек ваших там бы можно было...

Счастье хозяина, подумал гетман, что его сейчас не слышит Богачёв.

— Это не людишки, Илья Иннокентьевич, это близкие друзья.

— Прошу простить, ваш-скоб-родие!

— Ладно, проехали! Что же касается дороговизны... Ты, дорогой, чувствую, как загнёшь сейчас!

Гетман никогда на благо пропитания в три смены не горбатился и крохоборным бизнесом не занимался. Цены деньгам не знал. В полузабытой первой жизни их не было, по сути дела, вообще, а во второй стало чересчур много при отсутствии реального соблазна. Какой смысл экономить?! Что нравилось, то, не торгуясь, покупал. К примеру, ночь в этой избушке. Особенную ночь. Вот интересно, почему бы так?!.. По правде говоря, практичный Богачёв перед отъездом здорово подсуетился в казначействе Новороссии, потому тугая экспедиционная мошна давала возможность выкупить весь этот постоялый двор, станицу, русло Еи да ещё самого Илью свет Иннокентьевича в качестве пассивного гомосексуального партнера. Впрочем, у гетмана подобного противоестественного желания не возникало отродясь. Покупать речку — что за блажь такая?!..

— Отчего же загну, батька? — несостоявшийся партнер решился наконец озвучить цену. — Мы принимаем в качестве оплаты и натурпродукт, и золото-бриллианты разные, и, по-старинке, ассигнации. Если уговоримся о звонкой монете (гетман согласно кивнул), то, скажем, сотня за домик тебя устроит?

Явно загнул, да ещё как!

— Сотня того, о чём я подумал? — усмехнулся высокий гость.

Трактирщик быстро покивал, словно боясь спугнуть нежданную удачу.

— А остальные, хм, коттеджики свободны?

Новая серия кивков.

— Ну и славно! Мы арендуем все, как раз шестнадцать человек, по двое в номере. До утра, то бишь по-вашему, гостиничному, на одни сутки. Здесь остаёмся мы с женой, напротив — наша дочь и, хм, её кума. Размещай ребят, топи бани и распорядись насчёт самого лучшего ужина.

Небрежно отсчитывая задаток, гетман заметил, как хозяина заколотило. Вряд ли его баловали здесь щедрыми чаевыми. Не стоило, наверное, демонстративно потрясать мошной в чужих пределах, но... Великий гетман прибыл, взвейтесь, соколы, орлами!

— Благодарствую!

— Это — помимо счёта... Да! Прикажи, пусть прямо сейчас чего-нибудь холодного попить подадут.

— Не беспокойтесь, всё необходимое в холодильнике. Ужин сюда велите?

Дядька Фрол заговорщицки кивнул на удалившуюся к зеркалу Алину и кровать. Куда гетман лишний раз взглянуть боялся. В предвкушении...

— Нет, дорогой, на веранде посидим, в общем зале. Погодка чудная сегодня. Такой день!..

Вот интересно, а какой же, чёрт возьми?!..

Распаковав личный багаж, Алина быстренько умылась, облачилась в кимоно, бросилась на кровать и крепко обняла подушку.

— Я подремлю минут пятнадцать, ладно?

— Ладно. Но через час я тебя растолкаю, уж прости.

Рискнув оставить непорочную жену в душных объятиях насильника Морфея, гетман не торопясь прошёлся по своим новым владениям. В гостиной запустил кондиционер, пощёлкал выключателями освещения, потом въедливо изучил инструкцию и эксплуатационную готовность домашнего кинотеатра Sony. И улыбнулся, вспомнив старую-престарую байку. Как правильно установить домашний кинотеатр? Подключите и настройте телевизор. Подключите DVD-плеер. Подключите колонки и сабвуфер. Изрежьте обивку дивана. Расклейте под креслами жевательную резинку. Разрисуйте стены маркером. Заплюйте пол. Разбросайте фантики и смятые банки из-под пива. Наслаждайтесь!.. Из вредности провёл пальцем по самым тёмным закоулкам мебели в поисках пыли. Искомой, как ни силился, не обнаружил. Воровато огляделся. По-хамски сплюнул в кадку со столетником. Больше из любопытства, нежели в преддверии голодной смерти, заглянул в бар и чрево холодильника. А та-а-ам! Да, не соврал Илья свет Иннокентьевич, 'всего необходимого' хватало, даже с превеликим лишком. Водка с чёрной головкой, золотая текила и шнапс Goldkorn хотя и были, если судить по запаху, разлиты явно из одной бочки, но, к чести дядьки Фрола, сивушных масел содержали минимальное количество. Кондиционер холодил на совесть, и гетман отрезал ломтик лимона, плеснул себе каплю текилы, выложил горкой соль между большим и указательным пальцами, после чего встал перед зеркалом, слизнул 'белую смерть', опрокинул рюмку и зажевал лимоном. Ну чем не мачо?! Оно же чмо...

Алина не откликнулась на подкупающее новизной предложение выпить, и мачо/чмо, оскорблённое в лучших чувствах, соорудив себе особенное блюдо из лимона, сахара-песка и 'добрых' слов в адрес супруги, вышло из гостиной. В соседнем номере кровати оказались предусмотрительно разнесены. На одной из них — по счастью, не раздевшись — дрыхла Нина Юрьевна. На другой чистюля Алёнка с озабоченным выражением лица раскладывала предметы дамского туалета. Увидев на пороге Александра, она смущённо побросала нижнее бельё в рюкзак. 'У женщин свои секреты', — вспомнилась ему дурацкая реклама из ушедшей жизни. Он крепко обнял юную красавицу и прикоснулся к нежной коже суточной щетиной.

— Ой, па, ты колючий! — воскликнула она, но тут же поправилась. — Совсем немножко...

— Думаю, куда больше, чем немножко. Прости, малыш! Я, плюс ко всему, ещё и пыльный. Но ничего, скоро будет готова баня, мы вымоемся — кое-кто заодно побреется — и станем чистыми, мягкими и душистыми.

— Белыми и пушистыми! — хихикнула Алёнка. — А где ма?

— Ма безуспешно борется со сном.

— В такой день?! — изумилась девушка, но тут же ойкнула и хлопнула себя ладошкой по губам.

— Да, в такой день, — покачал головой Александр. — День, когда в семье величайшего гетмана всех времён и народов созрел коварный заговор, а сам он — ни ухом, ни рылом. Ей-богу, пора с этим что-то делать! Как сказал в свое время... ну, этот самый... короче, один мудрый человек, если правительство недовольно своим народом, оно должно распустить его и выбрать новый. Готовьтесь!

Алёнка моментально ухватила отстранившегося Александра за руку и 'ловко' поменяла тему разговора.

— Па, как ты можешь кушать эти... ну, лимоны, да? Они же такие кислые, бр-р!

— А я, малыш, хитрый, — хитрый гетман не стал требовать у девчонки объяснений по поводу сегодняшнего дня, решил, дескать, так будет даже интереснее. — Видишь, я часто-часто разрезал лимон поперёк и все кружки пересыпал сахаром, а потом снова сложил вместе. Плод пропитался им и стал из кислого сладким. Очень давно, — он нахмурился, — я воевал в этих местах... ну, чуть подальше, мы туда не пойдём. Так вот, обычно мы на передовой или за линией фронта съедали в день по два-три лимона — они убивают заразу, лечат зубы и дёсны, насыщают организм витаминами и кислотами. А ещё ими хорошо опохмеляться поутру.

— Как дядя Док, да, па? — хихикнула Алёнка. — Скажи, а в этот раз нам больше не придётся воевать?

— Сегодня — нет, малыш, — ответил гетман. А завтра, думал, неминуемо. Но мысль свою не воплотил в слова. — Хотя... Зависит от того, какой сюрприз вы с мамой приготовили.

— Хороший, па, поверь! Только... — она опять зажала рот ладошкой.

Ну и пёс с вами!

— Значит, сегодня точно не придётся. А завтра... если Завтра это вообще наступит...

Он пристально взглянул в бездонные глаза мгновенно подобравшейся Алёнки.

— Наступит, па, — в их васильковом омуте как будто расплескалась ширь Вселенной. — Наступит, обязательно наступит! Правда, не для всех...

— Да, не для всех. Так было всегда, от сотворения времён...

Гетман умолк. Гетман задумался. Нет, не о собственной судьбе. Не о зловещем смысле слов провидицы. Думал о мириадах странствующих по бескрайним далям Космоса частичек одухотворенной плоти, рискующих в любой момент столкнуться и уйти в небытие, оборвать свои жизни, превратиться в нереальный дух — без разума, без памяти, без тела, без всего того, что составляет сущность Существа. В несуществующее существо... Камо грядеши ты, уже сейчас практически не существующее существо?! Куда идёшь?..

— Что с тобой, па? — встревоженно спросила девушка. — Ты как будто здесь, со мной, и в то же время...

— В то же время, — вынырнул он из Запределья, — самое время посмотреть, как там наша баня.

Как наша баня? Баня грелась.

А как там наша мама? А никак!

В спальне Алины не было. Как, собственно, и в остальной избушке. Ах, ну да, сюрприз! Что, интересно, выдумала злостная авантюристка на сей раз? В такой, ты ж понимаешь, день...

Возможно, правильнее было бы поставить на уши и постоялый двор, и всю округу, а после, по обнаружении беспечной бродяжки, врезать ей хороших пи$дюлей, однако... Однако гетман вдруг почувствовал смертельную усталость. Прихватив охлаждённый хрустальный фужер и кувшин с ледяным квасом, он плюнул на весь мир с самой высокой колокольни, воткнул в DVD-плеер диск с легендарным 'Мимино' и растянулся на диване.

— ...Гиви Иваныч, совсем, слушай, этот ГАИ тебя не уважает! — лишившись 'Запорожца', сокрушался Валико перед владельцем с позволения сказать автомобиля и по совместительству своим начальником.

Инспектора ГИБДД повымерли двенадцать лет тому назад, — успел подумать гетман, неловко развернулся на бок, лицом к мягкой спинке, и провалился в сонное небытие... И встретил Там себя. В мотоциклетном шлеме, с жезлом, бляхой, пистолетом и свистком. Ньюфаундленда Дэна за рулём ушастого 'Запора'. Пьяную в дубль-пусто Нинку справа от него. И труп Алины под колесами 'автогиганта'. Нормально, значит, будет долго жить... Он послюнявил карандаш, глупо пошевелил губами и опилками в мозгу, помусолил в заскорузлых пальцах бланк квитанции, оглядел потерпевшую и проворчал:

— Так-так, нарушаем, значить, товарищ водитель... будем протокольно документировать!

— Слышь, командир, может, того, по-человечески? — чуть шевелящимся языком пробормотал барбос и 'тонко' намекнул на человеческие отношения, похлопав лапой по бутылке самогона. — Денег вообще нету, одни долги...

— Денег нету? Как же тогда с тобой, собакой, можно по-человечески?!..

— ...Э, какой моральный человек без деньги в Москву едет?! — бестактно встрял в их интеллектуальную беседу Рубик-джан (Фрунзе Мкртчян). — Валико пошёл ресторан, туда-сюда закусил и кончил...

Тут из-под колеса вскочила бодрая Алина.

— Вставайте, вашество! — она чувствительно встряхнула сонного 'ГАИшника'. — Кабак заказан, баня готова, девки ждут, кончать пора! Ну, в смысле, со сном... Или вам кефира поднести, да снова на завалинку?

— ...Такие вопросы задаёте, уф-ф, что неудобно даже отвечать! — под фырканье сабвуфера отозвались динамики домашнего кинотеатра...

Распластанная на кровати Нина Юрьевна благополучно так и не проснулась. Алёнушка по-прежнему перебирала вещи, потому париться супруги начали вдвоём. Чуть позже девушка ворвалась в раздевалку, где они, насладившись первым паром, потягивали квас.

— А меня кто попарит?

— Увольте, милостивая государыня, это выше моих сил! — отмахнулся Александр, всё же искоса поглядывая на быстро обнажавшуюся юную прелестницу.

— Только попробовал бы... — многозначительно прошептала Алина.

Он и не стал. Ни пробовать. Ни даже смотреть. Разве что тупо в пол. Но сила воображения, переместившись много ниже головы и сердца, материализовалась в паху и не позволяла теперь ни вольготно откинуться на спинку дивана, ни сбросить с бедер пушистую махровую простыню...

Несколько позже, когда девчонка, наплескавшись, убежала одеваться к ужину, а он то ли дурел, то ли блаженствовал на верхнем полоке, жена калачиком свернулась у него в ногах.

— Завидовали мне, вашество?

— Конечно, мать! Тебе все вокруг завидуют. Такого мужа отхватила — о-го-го!

— Дурак, батенька! Когда я Алёнке массаж делала, завидовал, прелюбодей?

— Вот ещё! — фыркнул Александр. — За свои слова, кстати, ответишь.

— За 'прелюбодея'?

— За 'дурака'. Ишь, распустилась дворня, пока барин на охоте!

— Отвечу, отвечу... А пока ты мне отвечай — пониже пересесть способен?

— И..?

— И блудить станем. Или ты париться сюда пришёл? Запарил!

— Ох, грехи мои тяжкие! Настоящая русская баня: минимум пара, максимум водки с пивом, блуд, коррупция... На работу!!!

Ночные посиделки с песнями и дальний конный переход не прошли даром, и на 'работу' — то бишь к ужину — под сводами салуна в сумерках уже собрались лишь наиболее стойкие: семейство гетмана в полном составе, Серёга, Карапет, Костик и Паша Никоненко. Бойцы, сразу по прибытии быстро перекусив, разошлись по избушкам, и только Славка Кожелупенко без всякого на то приказа сел у колодца с СВДС. Уставшая на марше фармакологиня Нинка от участия в застолье вежливо отказалась — послала гетмана и 'в', и 'на', и 'к'... Док и Кучинский, о чём-то перетолковав с хозяином, отправились в гостиничный корпус. Наверняка — по-женски. Или же по-пьянски... Есаул Кузя Дыховичный отпросился у гетмана в станицу. К тётке, дескать. Ну, даже если бы и к дядьке...

Вечер был изумителен, и гетман заранее настроился отужинать на веранде, однако наполовину из искреннего интереса, наполовину из вежливости перед радушным хозяином осмотрел внутренний зал питейно-кушательного заведения. И вынужден был честно признать, что — да, случалось и похуже. Интерьер оказался выдержан в стиле хорошей ресторации конца позапрошлого века: морёное дерево, мозаичный паркет, фикусы, пальмы, крахмальные скатерти, тронообразные стулья, витые свечи, фарфор и серебро кувертов, полотняные салфетки... Гетман даже подумал — для кого здесь всё это великолепие?!

Но лично у него вдруг защемило где-то слева, в глубине груди. До боли захотелось посидеть... нет, просто постоять в дремучей совковой тошниловке, за круглым столиком-стойкой, безо всякой скатерти, возложив локти на затёртый гигиенический пластик цвета беж, с корявыми надписями 'Зенит — чемпион!', 'Петя + Гриша =...', 'Синька чмо!'. И чтобы в резных буквах накопилась грязь всех социалистических десятилетий, каждодневно смачиваемая губкой похмельной уборщицы. И чтобы наличествовала кафельная плитка на полу, на веки вечные пропахшая, как псиной, мокрой ветошью половых тряпок. И чтобы — стены, крытые ядовито-жёлтой масляной краской. И чтобы — галерея авангардистских полотен 'Не курить!', 'В спецодежде не обслуживаем!', 'Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго воспрещается!'... 'Пальцами и яйцами в солонки не лазить!', 'В долг не наливаем и тем более не даём!'. И чтобы толстомясая, не слишком трезвая буфетчица лет тридцати/пятидесяти, с обязательными золотыми клыками и столь же золотым обручальным кольцом (на левом безымянном пальце) шириной с обруч сорокаведёрной бочки, начисляя дежурный стакан пенсионеру-завсегдатаю, громогласно обсуждала с невидимой судомойкой моральный облик 'мыльного' Хосе Игнасио. И чтобы было как-то так вот...

Подобные заведения не умерли в постперестроечной России. Ведь противоестественного в этих забегаловках для нашего Отечества намного меньше, чем в 'Макдональдсах'. Эстетов же и забугорных журналистов никто не просит туда заходить. Так что пускай себе стоят!

Людей совсем немного. Трудящиеся с близлежащего завода 'Красный шпингалет', отстояв очередь и хлопнув наконец свои законные сто пятьдесят с томатным соком, давно разбрелись по домам, к борщам, яичницам и телевизорам. Плотно сидит только компашка местной гопоты, у них сегодня праздник — День Освобождения из 'обезьянника' в ближайшем отделении милиции. Да ещё двое голошмыг в тёмном углу закусывают чем-то мерзким из бездонного пакета. Да ещё пожилой, обрюзгший прапорщик, старший разъезжего КамАЗа из Зажопинского гарнизона, кормит водителя сомнительными чебуреками, а сам пьёт пиво 'Колос' (из семейства мюнхенских 'лагеров').

Да ещё мы. Втроём. Четверо — уже перебор, ибо не далее как после третьей рюмки единая компания, тут уж к гадалке не ходи, развалится на две. А это плохо. Этого не хочется. Потому что мы — настоящие друзья. Из тех ещё, из ранешних, из бывших. И единение друзей — пожалуй, самое главное в нашей неоднозначной жизни. С годами этой самой жизни друзья, как правило, теряются, уходят, даже умирают. Остаются только интересы. И одиночество среди массы приятелей-знакомцев...

Маленький круглый столик тем уже хорош, что, заняв определённое положение в обществе, ты чувствуешь не пустоту и равнодушие, но дружеские локти справа-слева. Круг замкнулся. Мы непобедимы! Мы твёрдо стоим (и то сказать, ведь не присядешь) на ногах! До определённого предела...

Впрочем, мы предельную норму знаем. Как упал — всё, довольно! Передохни, тебе всех развозить... Да ладно, шутка это, анекдот. Нет на нашем столике излишеств. Заказ довольно скромный. Но предметный. По-мужски. Три пива. Триста граммов 'Охты'. По треугольничку ржаного хлеба. Огурец. Три порции охотничьих колбасок с кетчупом. Женьке — с горчицей, тут уж кто на что учился. И сельдь по-русски (в ценнике написано 'селётка'): бок этой самой рыбки, кольца лука, несколько горошин, три маслины, картошечка 'в мундире' (за отдельное спасибо — без него), ломтик лимона, веточка укропа, веточка петрушки. Неплохо было бы немного масла, ну да ничего, и так сойдёт для пролетарского района. Зато, вон, соли — полная жестянка, не возбраняется даже домой отсыпать, в пользу своего сиротского имущества. Чего-то явно маловато, но... Тут уж никуда не денешься, графинчик больше не вмещает, а бутылку выставлять не интересно, грубо как-то, беспонтово и неэстетично. Ну, да мы люди русские, нам за второй бежать не привыкать. Наверное, больше ни в одном языке мира нет предложения из одних семи глаголов: сидел-сидел, дай, думаю, схожу, куплю выпить...

Мы деликатно просим шумных гопников: 'Чё, бля, потише там низя?!' И получаем милостивое разрешение буфетчицы выкурить по одной. А по второй не будем даже спрашивать... И продолжаем свой неспешный разговор. Не о работе. Так. О том. О сём. О главном. Пусть даже и не настолько главном, как мужская дружба. О памятной связке Кержаков — Аршавин. О Чечне. О Жириновском. О левитации, телекинезе и астрале. Об аварии на атомной электростанции в окрестностях Пекина, в результате чего погибли и умерли впоследствии от лучевой болезни полтора миллиона человек... короче, по китайским меркам, слава Богу, обошлось без жертв! О положении в Ираке. О положении в местах лишения свободы. О положении Авдотьи Леопольдовны (в сорок с большущим гаком лет, незнамо от кого и для чего; впрочем, это её проблемы!). О положении паркета на неровный пол. О положении проколотой иголкой клюквы в самогон. О положении 'она — прогнувшись через спинку кресла, он — в командировке'. В общем, о главном, о житейском, о своём... А старенький магнитофон негромко хрипит полудохлым динамиком:

Весна опять пришла,

И лучики тепла

Доверчиво глядят в мое окно.

Опять защемит грудь

И в душу влезет грусть,

По памяти пойдет со мной...

О, Боже, как давно всё это было! Да и было ли?.. Ладно, пора! И кушать хочется, и — что там за сюрприз такой?!..

Обслуживал VI-персон сам дядька Фрол с фигуристой симпатичной брюнеткой лет двадцати пяти. Дочка, — сказал, — Анюха. Муж с год тому благополучно помре, вот и сидит снова на батюшкиной шее. А бабёнка — хоть куда, и красивая, и весёлая, и хозяйственная, и не дура, и вообще... Болтая якобы 'за жизнь', мэтр д'отель пытливо вглядывался в лица новороссов соответствующего моменту пола. Всех, кроме гетмана. Ну, ясен пенис...

Гостям он сразу предложил размяться охлаждённым супом на курином бульоне, с потрошками птицы, лапшой, кореньями и зеленью. Супчик, густой, наваристый и духовитый, был великолепен. Как-то между делом на столе появились кувшины с разносортным вином, истекающие жиром горячие купаты, огромное блюдо с бужениной и холодными копченостями, свежие овощи, брынза под слезой, а после Анна, плотоядно улыбаясь в несколько десятков... сотен зубов, не требующих стоматологического вмешательства, вкатила в зал тележку с пирогом.

— Курник — царское блюдо для самых дорогих гостей! — торжественным голосом объявил дядька Фрол.

И быстро, но многозначительно переглянулся вдруг с Алиной. Та чуть заметно помотала головой. Гетман сидел как на иголках — что бы это значило, Дух побери?!

— Чё, блин, за курник такой? — поморщившись, спросил Серёга, когда раздувшийся от гордости за свою кухню мэтр неспешно удалился.

— Просто царские понты, — пожал плечами гетман. Однако вовремя опомнился. Явно имела место быть фантазия. И столь же явно — собственной жены. А с нею можно было пошутить, даже зло пошутить, но равнодушно принимать — себе дороже. Потому он незамедлительно добавил. — Очень вкусные понты.

— А то! — самодовольно улыбнулась заговорщица. — Классная штука! Мы с евоным благородием пробовали, когда у батюшки Максимилиана гостили. Этот пирог по скоромным дням подавался к царскому столу. Сначала хлеб, потом вино и мясо, затем уха, как ваши москальские предки называли любое первое блюдо, а между 'ух' — вот этот самый курник.

— И что там? — Серёга пальцем надавил мягкую, чуть подрумяненную корочку.

— Послойно рис, яйца кружочками, курятина с грибами, коренья, травы, специи, всё это пропитано медовым взваром, на вашей поганой москальской мове — соусом. Пробуй, Серёженька, не пожалеешь.

Не пожалел. Никто. Кроме бунчужного. Субтильный Карапет Робертович нажрался до отвала уже первой миской супа. Пардон, силь ву пле, ухи! А между 'ух' только облизывался и деликатно ковырял в зубах.

— Ну, как, дорогое моё вашество, нажра... хм, заморили червячка? — спросила наконец Алина.

И гетман понял — начинается!

— Кажется, я уже бегемота в пузе заморил. Обжорством. Каждый божий день... На боковую?

— Не угадали, товарищ гетман, — воскликнула она, вскочила и захлопала в ладоши. — Десерт! Сладкий стол!

Сигнал её был правильно воспринят в недрах заведения. Мгновение спустя к столу прошествовала Анна с рядком высоких хрустальных бокалов, букетом гладиолусов и двумя бутылками 'Абрау-Дюрсо' на изящном серебряном подносе. Следом за нею тут же появился дядька Фрол с громадным кремовым тортом, украшенным зефиром, дольками лимона, шоколадом и витой свечой.

— Не понял! Мы что-то празднуем? — спросил гетман. Он ожидал чего-то, но — чего?! — Ну-ка, путчисты, извольте..!

Договорить ему не дали. 'Путчистка' соизволила прервать его проникновенный монолог столь же проникновенным поцелуем в губы. Ну да, конечно, стол ведь сладкий!.. А после затянула:

— Happy birthday to you!

Гетман вначале ошалел вовсе не причине своего сорок второго юбилея, о коем в суматохе и с устатку напрочь позабыл, но ввиду здравицы. Жена свободно говорила по-немецки, по-испански, плюс изъяснялась на двух-трёх второстепенных европейских языках, но 'поганой английской мовой' владела на уровне all right и ich verstehe nichts, потому терпеть её не могла. Это была воистину жертва ради любимого.

— С днём рождения, вашество!

— И тебя также, — глупо брякнул в ответ супруг. — Ох, прости... Спасибо, моя прелесть! — и оглушительно треснул ладонью по лбу. — А я забыл совсем!

Сидевший напротив него Богачёв расплылся в инквизиторской улыбке.

— А я тебе о чём двенадцать лет уже толкую? Главное, чтобы себя не забывал!

Ну да, блюститель нравов! Гетманских...

— С днём рождения, братуха, счастья тебе, удачи, если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой! Чтоб ты стоял по жизни несгибаемым, как эта свечка. Ну, и, как говорится, чтобы у тебя стоял не хуже...

Друзья обнялись прямо через стол. Алина в это время с большим сомнением помяла пальцами свечу.

— Знаешь, Серёженька, хоть ты нашего славного гетмана и называешь Старым, у него покрепче будет...

— Тебе виднее, мать! — расхохотался Богачёв и поднял бокал, доверху наполненный игристым вином. — За тебя, братан! В простонародье говорят, чтоб, хм, стоял и деньги были. Денег, знаю, есть малёха, сам перед отъездом базланил, типа, подкопил. Правда, собирался при этом исподнее в ломбард снести...

— Аллё! — гетман прервал неоднозначный тост. — Что за народ правителю достался?! То, понимаешь, мужское достоинство его, хм, обсосали, потом кошелёк вывернули, теперь и до исподнего добрались.

— Портянки Alldays ultra, — подключился к веселью Константин. — Одни на каждый день, а запах — на всю жизнь... С днём рождения, Саныч!

Улучив момент, Алёнка прильнула к Александру и жарко прошептала на ухо:

— Папочка, милый, с днем рождения! Я очень-очень люблю тебя! У меня есть для тебя подарок.

— Интересно, — гетман чмокнул её в щеку.

— Он там, в избушке. После, ладно? А ещё я теперь поняла, что такое 'хм'...

— С чем тебя, в свою очередь, от души поздравляю!

Они сидели хорошо, спокойно, весело и мирно. На крохотной эстраде инструментальный дуэт немолодых цыган в красных, под поясок, рубахах тихо наигрывал на скрипке и гитаре. Эпизодически к ним выходила черноокая дева пенсионного возраста и задушевно исполняла хрипловатым голосом старые русские романсы. Вот странно, гетман прежде не встречал цыган на Новатерре и всерьёз считал, что они, проживая скученными таборами-семьями в изолированных поселениях, в День Катаклизма дружно взаимоуничтожили самих себя под корень, а тут — поди же ты...

По мере сгущения тьмы веранда заведения наполнилась народом. Крестьянский люд ложится рано, по заходу солнца, и потому аборигенами Кущевской гетман обозначил лишь группку пацанов при двух корявых молодых девках-оторвах. Остальные явно были пришлыми. У выхода скромно закусывала кучка оборванцев-нищебродов. Через стол от гетманской компании расположились с десяток развесёлых купчишек, видимо, сбившихся в караван за ради пущей безопасности. Клан горцев, зверовато озираясь и поминутно теребя кошмарные на вид кинжалы, не по-исламски лихо расправлялся с... поросёнком. Ну да, Аллах пока что далеко... Впрочем, возможно, это были осетины — православные, пусть и иранцы по природной своей сути. Ещё раз впрочем, истинная суть могла таиться и совсем в другом: голод — не тётка!

Однако беззаботный настрой именинника мгновенно улетучился при беглом взгляде на компанию совсем иного толка. Криминал — сразу определил он социальный статус шестерых мрачных витязей в добротных, пусть и незатейливых, одеждах, занявших стол в дальнем углу веранды. Уж слишком недобро, колюче, а главное, оценивающе, сверкали их глаза. Гетман исподлобья наблюдал, и более всего ему не нравилось, что взгляды абсолютно трезвых с виду 'работников ножа и топора' сосредоточились на его близких...

Между тем компания торговцев, пусть и обильно закусывая, надиралась с поразительной быстротой. С такой, что между градусами опьянения и пуля просвистеть бы не успела. От негромкого шёпота в начале посиделок негоцианты перешли уже на крик. Выслушивать товарища поддатый человек не любит, зато уж самому потрепаться — хлебом не корми. Но одна тема сразу привлекла весь коллектив.

— Рыжую, рыжую!..

— И чёрную хватай, сгодится, третий сорт — не брак...

— Да чё ты ссышь, нас вона скоко!..

— Давай, чеши, Колян!..

Гетман, сидя к хамам боком, не разобрался, кто конкретно помянул про 'третий сорт' в адрес Алины. Драться особо не хотелось, и он решил — пусть в день его рождения исход дурацкой ситуации определят друзья, тем более что Богачёв, сочувственно вздыхая в чей-то персональный адрес, уже взялся разминать кулаки, а добродушный с виду Костик помрачнел и очень быстро становился Константином. Алёнка, разговаривая с авиатором и Карапетом, угрозы не заметила, Алина же с гримасой отвращения и недовольства процитировала Исаака Бабеля:

— Мине нарушают праздник... Дорогие мои, прошу, выпивайте и закусывайте, и пусть вас не волнует этих глупостей!

Сам дядя Изя Бабель, легендарный Беня Крик и его папаша Мендель могли бы гордиться землячкой — фраза получилась настолько прочувствованной, что Карапет мгновенно приумолк и протянул пустую рюмку. Посмеялись. Алина — принуждённо. Ну не привыкла она быть второй из двух, к тому же третьей сортом!.

А к их столу уже подваливал молоденький купчишка, издалека тянул к Алёнке лапу. Пока его штормило на подходе к гавани, Гай Юлий Твердохлеб успел сделать три дела сразу: расстегнул кобуру 'Гюрзы', подал напрягшемуся лётчику сигнал не вмешиваться и рассказал супруге бородатый анекдот. Короткий. В тему.

— Семён Михалыч, — спросили как-то у Буденного, — вам нравится Бабель? Это смотря какая бабель, — ответил командарм... Пусть вас не волнует этих глупостей, дорогая, люди просто перебрали малость.

— Ничего себе малость!.. Не стреляй, ладно, Аль?

— Вот ещё! Пальцем не шевельну. Указательным...

Тем временем купеческий баркас прибило к берегу.

— Слышь, крсавица, пшли птцуем!

Алёнушка от неожиданности громко ойкнула. Однако за неё ответил Богачёв, небрежно развалившийся на стуле.

— Культурные пацаны сначала спрашивают разрешения у кавалера, а потом уже приглашают его тёл... ну, типа, даму. Просёк, чё говорю, бык комнатный?!

— Выйдем? — не глядя бросил, словно плюнул, купчик.

И тут же оху... скажем, обомлел. Ибо всё же взглянул. Прямо в оскал неделю не обедавшего кашалота...

В компании торговцев кто-то шумно подскочил, но Константин, расправив плечи, охлопал богатырской дланью рукоять автоматического пистолета Стечкина. Скрипнули стулья, снова принимая тяжесть бизнесменских задниц. Похоже, тяга к приключениям на эти самые места у пьяненьких гостей исчезла напрочь.

— Так чё, блин, будем выходить, Колян? — Серёга для наглядности раздавил двумя пальцами горлышко пустого глиняного кувшина.

— Прошу простить, господа! — забормотал мгновенно протрезвевший купчик. — Ошибочка... выпили... глупость... извините...

— Бог простит... Я с тебя имею! — брезгливо поморщился Сергей.

И поимел. Уже через минуту дядька Фрол доставил к столу именинника большущий жбан с вином, кивнув на подгулявшую компанию — от них, мол... А именинник с первого же акта выключился из развития сюжета. Его намного больше беспокоила компания в тёмном углу. Лихие люди всё глядели и глядели на Алину и Алёнку...

После конфликта гетман и его компания не засиделись, разошлись задолго до полуночи. Алина вспомнила о конфиденциальном деле к дядьке Фролу.

— Идите, я догоню.

Серёга остался с купчишками, Карапет вызвался проводить её, и гетман, чувствуя, какой подарок приготовила ему Алёнка, и понимая — ей потребуется время для 'вручения' наедине, махнул рукой, дескать, иди. Потому что от подарка решил не отказываться. Потому что любил. Это дело...

Пока он обходил коттеджи, предупреждая всех, чтобы держали станции на дежурном приёме, Алёнушка успела облачиться в кимоно. Похрапывала Нина Юрьевна. Александр опустился на диван, притянул к себе юную красавицу, усадил к себе на колени. Пальцы его, презрев табу рассудка, коснулись девичьей груди.

— Ну, что, любовь моя, где твой подарок?

Алёнка часто-часто задышала.

— Прости, па, я обманула тебя там, ну, в этом... где мы ужинали. Подарок был у меня с собой. Вот он!

Девушка обвила руками шею Александра и впилась в губы пусть не очень-то умелым, но невероятно страстным поцелуем.

И снова солнце закатилось над Полковником Всея Руси.

И расстелился Млечный Путь никем до них не хоженой дорогой.

И взвился белый конь.

И полетел сквозь ночь стремительным аллюром.

И только звёзды брызнули из-под копыт лихого скакуна, расплёскиваясь по обочинам Вселенной.

И Время замерло.

И где-то позади остался беспредельный Мир... Есть ли у Беспределья свой предел, край у Бескрайнего, граница в Безграничном? Должно быть, есть. По крайней мере, Александр и Алёнка миновали эти рубежи давным-давно, без малого целую Вечность... да что там Вечность — целый миг тому назад!

Как вдруг их резвого коня будто схватили за узду. В мирок, где им так хорошо было вдвоём весь этот бесконечный миг, ворвался жуткий волчий вой. Гетман похолодел.

— Ты слышал, па?! — отпрянув, испуганно прошептала Алёнка. — Это волк?

— Это волк, — подтвердил он срывающимся голосом. — Причём где-то близко.

Мало того, внезапно совсем рядом прокаркал ворон.

— Я боюсь, па!

— Волк, ворон... — гетман сделал паузу. — Всё в порядке, девочка, успокойся, они там, в степи. У них своя жизнь, свои заботы. Не бойся, всё хорошо.

— Всё не хорошо, — вдруг проговорила Алёнка, сделав резкое ударение на 'не'.

Да и голос её был уже совсем другим — не страстным испуганным шёпотом, как несколько секунд назад, но глухим, будто замогильным рокотом. В скупом свете бра над кроватью широко раскрытые глаза отливали уже не васильковой голубизной, а мраком с искорками пекла преисподней. Она была не здесь. Она витала где-то Там, в одной лишь ей известном информационном поле...

— Чувствуешь?

— Чувствую...

— Что именно?!

— Что-то... Что-то не так... Что-то надвигается... Что-то надо делать, па!!!

И гетман уже делал. Он вскочил, резко опустил на окнах жалюзи, усадил Алёнку на пол в дальнем углу гостиной, за спинкой кресла. Секунды летели. Чутко прислушиваясь, он проверил заряд дамского 'Леди Смит', перевел боёк 'Удара' под патрон, снаряжённый крупной дробью, и бросил оба револьвера девушке. Волчий вой не повторялся, ворон молчал, и вообще над постоялым двором было тихо, как в гробу.

— Чёрт, куда нас занесло в этом чёртовом Задонье?! 'Кво вадис?' — гетман припомнил название этого места. — Куда идёшь?.. И куда мы пришли на ночь глядя?!

— Камо грядеши? — задумчиво произнесла Алёнка, разглядывая оружие. — Согласно римской католической традиции, убоявшись гонений Нерона, апостол Пётр уходит из Рима и встречает Христа. На вопрос Петра 'камо грядеши?' Христос отвечает, что идёт претерпеть мученичество. Тогда и Пётр возвращается в Рим, где мужественно встречает свою смерть...

— Весело жили... Ладно, всё! Я осмотрюсь. Вас с Нинкой запру. К окнам и дверям не подходить, свет не зажигать! Связь по радио. Будут ломиться — стреляй на поражение... Не бойся, девочка, всё будет хорошо. Я — скоро! Дэн, охранять!

Процентов на сто пятьдесят гетман был уверен — 'что-то' связано с компанией в углу обеденного зала. Не рассуждал логически, не знал, но чувствовал. Как Homo Sapiens. Как Человек. Как яркий представитель уникального вида живого Сущего, исполненный Силой и подстёгнутый Чувствами... Он шёл не просто осмотреться на предмет того, что это там за 'что-то'. Он шёл убивать. Шёл спасать Гармонию своего маленького мира, которую, в отличие от Абсолюта, давно сыскал. Двенадцать лет назад. И сейчас его авантюрная Гармония явно вляпалась в какое-то дерьмо. Причём в большое. Ворон зазря не каркает, вой волка пророчит беду...

— У-а-а-у! — раздался вдруг писклявый вой в душе обеспокоенного гетмана.

— Ага, проснулся, сучий дух! — воскликнул он, проверяя решётки на окнах и опуская жалюзи в собственном номере. — Ну, здравствуй!

— Сам здравствуй! Кстати, с юбилеем тебя, человечинка! Как посидели?

— Да ничего, спасибо вам с Хозяином... Слышь, давай-ка после поболтаем!

— Засуетился, да?

— Да, немножко. Тут, ты понимаешь, хрень какая-то... — поморщился гетман, выбегая в сени, однако тут же спохватился. — Эй, дух, что у нас происходит?! Алёнка почувствовала...

— Правильно почувствовала.

— Те, что на нас поглядывали?

— На вас там все поглядывали, — проворчал ангел-хранитель. — Ишь, закатили празднование, как в День Защитника Отечес...

— Дух, твою мать! — оборвал его гетман, теряя терпение.

— Хам! То в кадку плюнет, то ругается, как ломовой извозчик... Вернись в спальню, посмотри на кровать. Ладно, бывай! Жене привет...

На примятой супругой постели валялась свёрнутая в трубочку записка, явно влетевшая сюда через открытую фрамугу. Гетман её в суматохе не заметил. А зря! 'Будьте осторожны! В зале сидели бандиты, похитители людей. Предупреждаю, они положили глаз на ваших женщин. Сожгите записку, иначе они убьют нас всех. Друг'...

— Если друг оказался вдруг... — прошипел он. — Только бы ты, друг, не оказался опоздавшим со своим предупреждением! Нет, пёс не стал бы зря тянуть волынку, видимо, время ещё есть...

За Алёнку гетман не особенно беспокоился. Окна избушки снаружи забраны коваными решётками, дверной проём закрыт мощнейшей английской дверью GERDA с сейфовой системой запирания. К тому же револьверы. К тому же пистолет Макарова у Нины Юрьевны. К тому же сама Ниночка. К тому же Дэн — не стаффордширский терьер, но хоть с виду грозный страж...

Недреманный дозорный Славка Кожелупенко сидел в райских кущах у колодца в обнимку с неразлучной теперь снайперской винтовкой и бодренько напевал. Гетмана передёрнуло от его 'развесёлой' песенки.

Всё теперь против нас, будто мы и креста не носили,

Будто аспиды мы басурманской крови!

Даже места нам нет в ошалевшей от боли России,

И Господь нас не слышит, зови — не зови...

— Отставить песню! — скомандовал он.

— Виноватый, господин полковник казачьих войск! — вскочил Рязанец.

— Нет-нет, ты пой себе на здоровье, разгоняй сон, только смени репертуар на более оптимистичный, жизнеутверждающий.

— Есть, господин полковник казачьих...

— Тьфу, ты, мать твою, говорил же: командир!

— Так точно, командир, господин полковник казачьих войск!

— Хм, ладно... Тебя покормили?

— Так точно, господин...

— И славно. Гляди в оба. Волки воют, вороны каркают...

— Какие волки, господин полковник? Ничё такова не было, всё тихо.

— Да?! Во, блин! Тихо, говоришь?..

Гетман опешил. И было отчего. Славка Рязанец туговато — и это ещё очень мягко сказано — соображал и был наивен как дитя, однако неповоротливый мозг его обладал чудесной способностью накапливать весь, до мельчайших деталей, объём информации, данной ему в ощущениях. Молодой разведчик был идеальным наблюдателем, но только наблюдателем, а не оперативником. Нечто, попавшее в поле его зрения (обоняния, осязания, слуха, вкуса, шестого, седьмого, тридесятого чувства) он способен был недооценить, переоценить либо вообще оценить через жо... ну, скажем, через призму собственного оригинального мировосприятия, но пройти мимо этого самого Нечто попросту не мог. Тем более — мимо волчьего воя в ночи... А вой был! И Александр его слышал, и Алёнка. Кошмарный, душераздирающий, потусторонний вой! Наверное, и впрямь потусторонний...

— Ох, не нравится мне эта тишина... Ладно, давай, неси службу!

Гетман, щёлкнув пальцами, точно забросил окурок в урну, по-хулигански, цыкнув языком о зубы, лихо сплюнул, заложил руки в карманы и расслабленной походкой, но довольно скорым шагом направился к питейному заведению. Хотелось бежать в темпе спринтера-олимпийца, однако он сдерживался. Полковнику бежать категорически запрещено. В мирное время это может вызвать смех, на войне — панику...

Веранда ресторана опустела, лишь поутихшие негоцианты продолжали скромно отдыхать. Вернее, учиться уму-разуму под мудрым руководством Богачёва, который с видом битого зе/ка сидел за их, как понял гетман, фраерским столом.

— Падай с нами, братуха! — позвал он Александра. — Пацаны нормальные, просто ошиблись малость.

— Мы, кажется, тоже, — оглядываясь, пробормотал гетман. Бандитов не было.

— Что случилось?!

— Альки нет.

— Только что здесь тусовалась, с Карапетом в нутро кабака пошла.

— А где орлы, что в углу сидели?

— Братья-бродяги? Трое, кажется, слиняли. Трое, я видел, потопали рассчитываться, денежку меж собой дербанили... Чего?!

Серёга резко отставил в сторону стакан, вскочил и тоже быстро огляделся. С виду он был абсолютно трезв. Алкоголь действовал на него практически так же, как и на Александра, то есть никак. До определённого, разумеется, предела влитого в себя.

— Ты, Старый, хочешь сказать, что..?

— Ничего! Ничего я не хочу говорить. Пока... Прошелестело в воздухе, что это работорговцы. Пошли, братан!

И они пошли. Вернее, с обнажёнными стволами в руках осуществили молниеносный, но в то же время по-кошачьи тихий заход во внутреннее помещение. Небольшой колонный зал с десятком крытых скатертями столиков оказался пуст. Ну, почти пуст. У самой двери на полу с залитой кровью головой лежал без движения Карапет Данилян. Ну, вот и всё, вопросов больше нет!

— По ходу дела там они, на кухне! — прошептал Серёга, показав револьвером на ярко подсвеченную изнутри стеклянную дверь.

— Давай, зондируй! — бросил гетман.

Он бережно ощупал кровеносные сосуды на шее бунчужного. Жив! Да тут друг и сам застонал, подтвердив свою жизнестойкость, и гетман вынужден был заткнуть ему рот ладонью, дабы не вызвать раньше времени переполоха, и жестом показал, когда открыл глаза, — лежи пока!

Мало не метровой ширины дверь из калёного матового стекла, навевая ностальгию — похожая красовалась дома, при входе в гетманскую гостиную, — висела на маятниковых петлях, позволявших свободно открывать её в обе стороны, что в обеденный зал, что в просторную кухню. Именно там, в злосчастной кухне, разворачивался сейчас завершающий акт неожиданной драмы. Гетман чуть потянул на себя ручку, расширяя зазор между полотном двери и деревянной рамой. Трое бандитов замерли спиной к нему, один из них, что находился слева, сжимал шею Алины волосатой лапой. Лицом к двери застыл багровый от досады, злости и, конечно, страха дядька Фрол.

— Молчи, сука! — шипел, брызжа слюной на Алину, стоявший в центре, наверняка главарь. — А ты, дед, только рот открой, спалим здесь всё к едрене матери! Лично тебе — крюк под ребро и на забор. Отчиняй заднюю дверь, выведешь!

Рассчитываются, — подумал гетман. Слава Богу, мы успели... Бедняжка Алина, кем ей только ни пришлось сегодня побыть: и третьим сортом, и сукой, и невольницей... Не пришлось!

— Это большие люди, за них весь Дон поднимется, — срывающимся голосом отвечал хозяин заведения. — Неужто вы не понимаете, что сами себе подписываете по 'вышаку'?!

— Тебе-то что до нас?! Глядите, братья, положняковый адвокат выискался! У волка сто дорог, и пускай весь твой сраный Дон потом ищет... Открывай!

Нет, ты не волк, — подумал гетман, — ты шакал. И дорога у тебя одна... А дядька Фрол тебе не адвокат, он — председатель революционной тройки и только что вынес вам справедливый приговор. По вышаку! По высшей мере социальной защиты — кажется, так выражались во времена генпрокурора Вышинского. И эти времена вернулись ненадолго. А вы, наоборот, уйдёте. И надолго. Навсегда!..

Вдруг, словно в подтверждение мыслей гетмана, где-то совсем рядом зловеще взвыл волк и трижды отчётливо прокаркал ворон. Он содрогнулся и сжал зубы. Хорошо — не пальцы! Ведь у 'Гюрзы' оригинальные автоматические предохранители, первый — на тыльной стороне рукояти, второй — на спусковом крючке. Достаточно одного судорожного движения...

Между тем из всех участников действа обалдело озирался лишь главарь.

— Тьфу, мать твою, что это было?! Чур меня!

Тебя, конечно же, тебя! В первую очередь...

— Что это?! Кто это?! Где это?! Слышали?!!

Никто не слышал. Может, лишь Алёнушка в избушке...

И главарь успокоился.

А зря!

Чувствительный, — подумал гетман. И наверняка чувственный. Большой прибыток будет Мировому Паразиту... Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол, — сказал когда-то английский поэт Джон Донн, — возможно, он звонит по тебе. Как, например, сегодня ночью...

Он осторожно, дабы, Боже упаси, не лязгнуть, проверил, оттянув кожух-затвор, наличие патрона в патроннике и показал Сергею отработанными жестами: твои — главарь и тот, что справа от него. Бандита, сжимавшего шею Алины, решил валить сам. Причём бить его следовало по ногам, таким макаром, чтобы от ударов мощных экспансивных пуль с сердечниками из карбида вольфрама бугай подломился, осел вниз, иначе, падая вперёд, запросто мог судорожным движением лапы сломать Алине шею... Доигралась, блин, авантюристка со своим сюрпризом! Хотя, что там греха таить, было приятно. И уж точно намечалось продолжение...

На счёт Серёги 'два' гетман резко толкнул дверь и, заваливаясь вперёд, дважды выстрелил по конечностям бандита. Тот, с перебитыми коленными суставами, рухнул на пол, а сам стрелок, с непривычки к подобным кульбитам больно ударившись плечом о кафель, из положения лёжа направил ствол на сектор слева. И хорошо, что сразу не открыл огонь, — у дальней боковой стены стояли на коленях Анна, поварёнок и старуха-судомойка. Серёга бил из стойки Вивера — с двух рук, чуть подогнув колени, корпус тела под углом к линии огня — и, как обычно, был предельно точен. Во всяком случае, главарь и второй его сообщник распластались в ногах у дядьки Фрола, а сам кабатчик оказался с головы до ног забрызган кровью и белесой слизью. Гетман поднял упавшую на пол, содрогавшуюся, мало что понимавшую супругу и крепко прижал к груди.

— Всё, моя хорошая, всё уже кончено, всё в порядке, успокойся.

— Я... Аль... я... а они..!

В кухонное помещение, зажав темя ладонью и пошатываясь в такт звучным армянским ругательствам, ввалился Данилян.

— Живой, Коля-джан?

— Пока не очень... Вай, глухт куным, болит как! Прости, ахпер-джан, что так вышло. Мы сели в зале, пока шеф пошёл считать, эти мимо прошли, а потом... как будто свет выключился!

— Скажи спасибо, что не навсегда... Бреди, давай, к Доку с Кучинским, они тебя приведут в порядок. Илья Иннокентьевич, — гетман повернулся к дядьке Фролу, — кто такие?

— С месяц как здесь осели, пришлые, — ответил до конца не пришедший в себя мэтр. — Тихо сидели, а тут, гля на них...

— Сколько их всего?

— Кажется, восемь.

— Где живут?

— Да тут рядышком...

— Покажешь?

— А то не покажу!

— И ладушки... Серый, поднимай всех, седлайте коней, Рязанец остаётся здесь на фишке, а я сейчас только оденусь...

— Слышь, Старый, — перебил его друг, — давай-ка ты не парься, а то привык, блин, на каждой свадьбе невестой быть, на всех похоронах покойником. Отдыхайте, приходите в себя, мы сами справимся.

— Сами, говоришь... — покочевряжился для виду гетман. — Ладно! Дядьке Фролу конягу и винтаря выдели. Пленные не нужны. Как вернётесь, не сочти за труд отчитаться.

— А-а-аль! — жалобно простонала супруга, не отрывая щеки от его плеча.

— Ой, кто это?! — дурашливо воскликнул он, хлопнул её чуть ниже талии и развернул к двери. — Пошли домой, кина уже не будет, — потом обернулся к Богачёву, кивнул на обезноженного бандита и тихо распорядился. — Уходя, гасите всех!

Все новороссы мужеска пола, растревоженные выстрелами, толпились у порога заведения вокруг бунчужного. Гетман не стал митинговать — Серёга справится и без Главковерха. Наоборот, поспешил увести Алину, пусть успокоит нервы. Да и свои не помешало бы привести в порядок. Он старался даже не думать о том, что случилось бы, не приди на помощь пёс-хранитель и не прочувствуй опасность дева-провидица. Да и сама она в избушке с ума сходит!

Как вдруг, водя рукой по талии жены, гетман почувствовал пальцами слизистую жижу.

— Ну-ка стой! — он резко развернул её и рассмотрел в довольно ярком свете фонаря. — О-о, подруга дней моих суровых, да ты в крови, как Шамиль Тарпищев! Ну, в смысле — Басаев... Быстро снимай верхнюю одежду!

Алина, казалось, так и не придя пока в себя — во всяком случае, не до конца, — без малейших возражений сбросила китель камуфляжа и взялась за брюки.

— Не до такой степени! Я имел в виду верх верхней одежды, — уточнил он, быстро опустошил карманы кителя и зашвырнул его в мусорный бак. — В избе перед Алёнкой не вертись, сразу закройся в туалете и к чёртовой матери избавься от брюк.

— А что там, Аль?

— Ох, уж мне это славянское целомудрие! Без малого соро... хм, столько лет на свете прожила и до сих пор не знает, что у неё под брюками!

— Да пошёл ты..!

— Вместе пойдём. Всё та же кровь у тебя на штанах. К счастью, чужая, — он крепко прижал её голову к груди. — Алька, солнышко моё ясное, я невероятно благодарен тебе за сегодняшний вечер, но... Пойми, родная, здесь уже Кавказ! Он никогда не был местом, где авантюрные дамочки могли чувствовать себя в безопасности, а уж сейчас... Подумай, что случилось бы, не успей мы с Серёгой вовремя, не прочувствуй Алёнка опасность...

— Алёнка... — чуть слышно, с несказанной теплотой прошептала Алина, а после сардонически усмехнулась. — А вы, значит, дорогое моё вашество, не теряли времени даром!

Это был апперкот. Не в подбородок. Даже не под дых. В промежность. А ещё вернее, в нравственность...

— Ох, мать... твою мать! Ты хоть понимаешь, что ещё чуть-чуть, и навсегда сгинула бы в рабском зиндане или в гареме какого-нибудь восточного набоба?! Всё шуточки! Или ты думаешь...

— Не думаю, Аль, и всё прекрасно понимаю, — тяжело вздохнула она и очень тихо продолжила. — Даже больше, чем ты думаешь... Две любимые женщины — тяжкий груз. Как чемодан без ручки. Нести невмоготу, а бросить жаль. Тем более — два чемодана...

— Что ты там бормочешь, заговорщица?!

— Я говорю... Говорю, прости, я хотела как лучше.

— У тебя получилось!

— Не язви, пожалуйста, тебе не идёт. А как же всё-таки у нас спокойно, правда, Аль? Сколько раз мы с тобой вдвоём срывались в Нижнереченск — никогда никаких конфликтов!

Гетман раздулся от самодовольства.

— Всё не так просто, милая. Да, сейчас там — закон и порядок, но ты же прекрасно помнишь, чего в своё время стоило добиться такого благостного состояния.

Действительно, по выходным супруги весьма часто отлучались — по сути, сбегали — в близлежащий городок. Вдвоём и без сопровождения. Иначе что это за романтический вояж?! Брели, обнявшись, по пустынным — почему бы, интересно? — улицам, захаживали в кафе, лавки и на рынок, торговались, ничего не покупая или, наоборот, скупая всё подряд. Нередко тут же целовались, эпатируя приказчиков, официанток и базарных бабушек. Алина наслаждалась всей душой, впадая в эйфорию беззаботности, неузнаваемости и свободы. Не знала одного — гетман всегда тайком предупреждал о намечавшихся отлучках Богачёва. Поэтому гостей с первой до последней минуты визита сопровождали полицейские машины наружного наблюдения и мобильные группы станичных разведчиков, крепкие пацаны бандита Буцика бесцеремонно фильтровали нежелательный элемент на пути ви-ай-персон, а жулики самозваного вора в законе Стрёмного получали категоричный приказ смотрящего — заезжих лохов не тормошить!.. Гетман вовсе не был трусом и даже разумно осторожным человеком мог считаться только номинально. Однако же прекрасно понимал, что он — какой ни есть, а всё-таки правитель, которому просто появиться утром на работе со случайным фонарём под глазом вовсе не суть великая честь. Не говоря о том, чтобы стать жертвой теракта... Какой у нас радушный и на удивление спокойный городок, да, милый? Ну, ещё бы нет!

— Алёнка спит? — спросила уже на крыльце Алина.

— Надеюсь...

Девушка не спала, наоборот, с испуганной мордашкой ожидала их под запертой дверью.

— Что случилось, па, ма?! Стреляли...

— Угу, — проворчал, обнимая её, Александр, — ты уже как тот Саид...

— Как кто?

— Как конь в пальто! Я где сказал сидеть?! Что за неисполнительность?!

— Ерунда, малыш, — больно ущипнула его за бок Алина. — Дурачки перепились вина и выстрелили по пустым бутылкам. Гетман привёл их в чувство.... Спасибо тебе!

— А мне-то за что?! — искренне удивилась провидица.

— За... за всё! Спокойно отдыхай, всё в порядке. Уже в порядке...

Четверти часа не прошло, как супруги, наскоро смыв под душем кровь и стресс, разнежились в постели.

— Кстати, радость моя, насколько я понял, ты готовила некий сюрприз...

— Ах, да! — подскочила Алина. — Сейчас сделаю! Ну, попытаюсь. Конечно, так, как сразу думала, уже не получится.... Отвернись к стене и не подглядывай!

И Александр покорно подчинился. Уставший организм требовал сна, но — не в такой же день! Двадцать второе августа. Ровно сорок два года назад он появился на свет в родильном доме ростовского микрорайона Северный и к сегодняшнему дню прошёл славный путь от дико завизжавшего комочка грязной бестолковой плоти до полковника казачьих войск, гетмана-правителя Новороссии, Божьего Витязя, стража Добра. Сорок два года. Много это или мало? Ну, во всяком случае, не так уж мало! Можно смело ставить точку... Боже, сколько мне ещё осталось?

Но Запределье промолчало.

Ах, да, конечно, Будущего нет! Живи, сколь выдюжишь... А сколько выдюжишь с таким образом жизни?! Ох-ох-ох!..

В спальне что-то шуршало, приглушённо материлось, ароматно пахло, булькало и хлюпало. И Александр понял — снова сладкий стол. Сладкий вдвойне...

— Всё, можно поворачиваться, дорогой мой именинник! — проворковала за спиной Алина.

Ну, началось!..

Он с усилием разомкнул веки, изобразил улыбку и со скрипом всех пружин матраса и суставов организма повернулся на спину. И обалдел. И было от чего. Она застыла рядом с небольшим подносом: шампанское, бокалы, фрукты, шоколад, гвоздики. Ничего лишнего. Ничего лишнего не наблюдалось и на ней самой. Кроме розовой ленты с пышными бантами...

— Подарочек!

— Принимаю, — у него хватило сил лишь вымученно улыбнуться. — Правда, кое-чего не понимаю.

— Интересно, и что такое 'кое-чего'?

— Да так, сущие пустяки. Во-первых, ты отправилась к мэтру, чтобы он тебя... ну, упаковал, да? И во-вторых, как ты намеревалась 'нести' подарок от кабака до коттеджа?..


Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей.

Я закину ключи и псов прогоню с крыльца,

Оттого что в земной ночи я вернее пса...

М.Цветаева


23-24 августа. Дикое поле, дикий лес, дикие нравы...

Загадка: С луком и с яйцами?

Ответ неверный: Пирожок.

Ответ верный: Робин Гуд...

Когда вдали раскатисто громыхнул первый разрыв, Алина подскочила, едва не проломив кулачками грудную клетку супруга.

— Аль, что это?!

— Полегче, ты! — возмутился он и напряг слух.

Впрочем, последнего и не потребовалось — несколько секунд спустя загрохотало так, будто сбылось наконец предсказание святого Иоанна, в простонародье названное Апокалипсисом. И если это был ещё не сам Армагеддон как таковой, то, на худой конец, Господь устроил смотр громам и молниям. Гетман по опыту определил — подобный эффект достигается массированным применением боеприпасов объёмного взрыва.

— Видно, крепкая у бандитов цитадель, раз такое дело.

— Аль, это не наших ли там..?

Если бы гетман знал!

— Наших, говоришь...

В экспедиционном багаже имелось несколько реактивных огнемётов 'Шмель', но здесь их рвануло, по меньшей мере, с дюжину. Ох, мать, типун бы тебе на язык, — подумал он, а вслух выразил сомнение:

— Нет, не думаю... Спи, Алька, всё в порядке.

— Порядочки у вас!

Гетман не стал уточнять, по чьей именно авантюрной прихоти возник беспорядок, тем более что канонада прекратилась столь же внезапно, сколь и возникла. Однако так и не сомкнул глаз до тех пор, пока по мостовой не зацокали копыта. Он осторожно — хотя и крайне сомневался, что супруга спит — покинул ложе, натянул брюки, тельняшку и кроссовки, набросил китель, закурил, после чего, демонстративно постаравшись не издать ни скрипа, вышел в ночь. И нисколько не был удивлён, когда узнал, что на спецоперацию выходила вся войсковая старшина, включая легко раненного Карапета. А с ними — Русик и Беслан. И дядька Фрол. Он же был радостно возбуждён много более других — избавился! У гетмана отлегло от сердца, когда он, быстро сосчитав друзей-соратников, убедился — все!

ВрИО Главкома Богачёв подвёл своего рыжего Мазурика к порогу гетманской избушки, спрыгнул прямо на крыльцо.

— Разрешите доложиться, ваше гетманское величество?

Они крепко пожали друг другу руки.

— Докладывайся! В письменном виде. В трёх экземплярах.

— Типа, для истории?

— Типа, для обоснования факта перерасхода боеприпасов. Вы так бабахали, что я уж подумал, немецко-фашисты снова на Сталинград навалились.

— Немецко-фашистов больше нету, Старый, всех мы их там поклали. Дядька Фрол сосчитал... хм, по золотым коронкам — всех, до последнего гада. Сами потерь и увечий не имеем. Готовы выполнить любое новое задание партии и правительства!

— Новое задание любой партии и правительства... Эвон как тебя проняло-то, — с усмешкой проговорил гетман и обернулся к спешившимся новороссам. — Благодарю за службу, братцы! С победой вас! А теперь отдыхайте, подъём будет ранним.

После он отдельно поздравил дядьку Фрола с избавлением от сомнительных соседей и выразил надежду на дальнейшее процветание постоялого двора во благо всего прогрессивного человечества. Кабатчик рассыпался в изъявлениях благодарности лично гетману, экспедиционному главковерху Серёге и пресловутому прогрессивному человечеству в лице каждого из участников ночной операции. Надо признать, гетману стоило немалых усилий отказаться выпить рюмочку-другую-третью-и-иже-с-ними в честь великой победы, даже при том обстоятельстве, что за счёт заведения...

Когда же ночные каратели наконец разошлись по избушкам, а кабацкая челядь под присмотром коневода Архипова развела лошадей в стойла, он здесь же, на крыльце, угостил Сергея сигаретой и негромко спросил:

— Слушай, брат, фашисты, как говорится, фашистами, хрен бы на них поедучий, но вы, судя по запаху гари как в ночном воздухе, так и от твоего лапсердака, устроили им самосожжение рейхстага, а вот догадались ли зинданы проверить? Может, у них там, блин, сорок бочек арестантов парились, а?

Богачёв обиженно поморщился.

— Вот любишь ты, твою... хм, твоё величество, дурнее себя среди бояр искать! Я, между прочим, не маляром в стройбате службу проходил, а командиром отделения в разведывательном батальоне морской пехоты, так что основам боевого применения сил СпецНаз могу ещё тебя научить.

— Угу-угу, научишь, — буркнул гетман. — Дедушку кашлять... Ну-ну, внимательно слушаю!

— Можешь даже на манжетке записать. Короче, так. Лошадей в рощице оставили, подошли с подветренной стороны, проверили подходы на минирование, просканировали на предмет камер наблюдения и охранной сигнализации. Костя завалил из бесшумки собаку, Рустам снял ихнего кнокаря — надеюсь, помнишь, кто это такой, — дружески с ним побеседовали, а потом уже взяли всех по-тихому, большей частью ножами. Усадьбу, конечно, осмотрели и никаких 'сорока бочек арестантов' не нашли.

— Тридцать девять всего... А канонаду такую зачем было устраивать? Салют в честь великой победы?

— Да типа того. Док демонстрировал молодым рекрутам эффект разрыва термобарического боеприпаса к реактивному огнемету 'Шмель'.

— Как же неймётся этому Рембо! Ладно уж, пусть отоспится, а утром я точно пройдусь семихвосткой по его широкой военно-медицинской заднице. У нас каждый 'Шмель' на счету, а он слитный залп дивизиона 'катюш' устраивает!

— Да не рычи ты, полководец эконом-класса, — успокоил друга Богачёв. — Это не наши 'насекомые' были, а бандюганские. Кстати, не только 'Шмели', там всякого добра хватало...

Гетман поморщился.

— Значит, наш Док — не просто Рембо, но и дурак набитый, студент прохладной жизни, 'пиджак' хренов, ратник от сохи! — он уж не поскупился на эпитеты, при этом думая: 'И ты, Серёга, вместе с ним!' — Да будет вам известно, господа офицеры, боеприпасы пятой категории, хрен знает где и как хранившиеся столько лет, опасно трогать руками даже специалисту-сапёру, что уж говорить о гражданском охламоне в белом халате!

— Но он же был на войне...

— Да, был! И что теперь? Мы с тобой, вон, тоже сколько раз бывали в его больничке, но ведь не лезем со скальпелем на первого встречного паралитика, верно?

— Ну, ничего страшного, если бы и рвануло, великий государь, — отшутился Серёга. — Врачей у нас — как грязи в чернозёмной зоне Средней Полосы.

— Молодец, договорился! — с укоризной теперь уж точно в его адрес бросил гетман.

— Всегда готов служить царю и Отечеству!.. Да ладно, брось, твоё величество, не гляди зверем, это холопы так прикалываются, типа, народный фольклор у них.

— Народный, да? Открою тебе, боярин, великую тайну мироздания: фольклор, он и без твоего 'народного' народный.

— Да иди ты! — дурашливо отмахнулся Серёга.

— Точно тебе говорю! Хотя сам точно и не знаю... Во всяком случае, Алина утверждает, что 'фольк' переводится с иврита на староказачий как 'народ'. Ты наверняка слышал просторечное словцо 'Фольксваген', где Volk суть народ, а Wagen — телега, повозка, экипаж, автомобиль, вагон. Вот так-то, братец!

— И такова, Серёженька, суровая правда жизни, — раздался совсем рядом голосок Алины. — Великий гетман как никогда на высоте! Ленин знал пять языков, Луначарский — четырнадцать, а Александр I — все, какие были, каких не было, какие есть, какие будут и даже те, каких не будет никогда, хоть удавись. Правда, как сам только что признал, не в совершенстве.

Из-за приоткрытой на ширину ладони двери GERDA выглядывали три пары любопытных глаз: лукавые искристые — супруги Александра I; огромные, ясные, мало что понимающие — приёмной дочери; заспанные, печальные, как у больной коровы, — ньюфаундленда Дэна.

— Служба reception в полном составе, — проворчал гетман. — Чем таиться, как тати в ночи, и бессовестно подслушивать тайны Вселенной, сообразили бы полководцам чайку... Чайку, боярин? — предложил он Богачёву.

— Чайку! — воскликнул друг. — Да ты в своём уме, царь-батюшка?! В три часа ночи! Вот учудил тоже!

И гетман с облегчением надумал было распрощаться, потому что спать ему хотелось просто нестерпимо.

— Ну, раз ты считаешь чашку чая ниже своего боярского достоинства, тогда...

— Тогда — водки!

Ей-богу, такт, благовоспитанность, гостеприимство суть непреходящие добродетели, но как же трудно иногда приходится носителю этих прекрасных качеств человеческой натуры!..

К счастью, Богачёв шутил, и потому Гетману всея Руси Александру I в натуре посчастливилось-таки поспать без совершенно лишних после пополуночи спиртных напитков, сексуальных домогательств и кошмарных сновидений. Правда, Алёнка, перед тем как пожелать спокойной ночи, задала крайне важный лично для неё и мироздания в целом вопрос:

— Па, что такое термобарический боеприпас?

Великий полководец и знаток боеприпасов всех мастей, а равно и правил безопасного с ними обращения, мог, конечно, ответить, что 'термо...' в понимании древних монголов суть температура, жар, тепло, а 'барос' по-ханты-мансийски — тяжесть, давление, компрессия. Срабатывание термобарической головной части реактивной капсулы огнемёта 'Шмель' представляет собой взрыв специального аэрозоля, при котором, во-первых, выделяется громадное количество теплоты, а во-вторых, возникает колоссальное избыточное давление на единицу объёма. Запусти сейчас какой-нибудь злодей подобную гранату в наш коттедж, от него камня на камне — вернее, бревна на бревне — не останется, равно как и от нас, а останки сгорят без остатка... Но объяснять этого гетман не стал. Больше того, впервые за два месяца совместной жизни ответил девушке пренебрежительно, в чём-то даже по-хамски.

— Ой, малыш, вот этим себя точно не грузи!

И самому же стало стыдно.

К счастью, ненадолго, потому что сон буквально сразил его, как только царственный затылок рухнул на подушку. Или, наоборот, подушка — на него. Без разницы. Отбой!

И стало так.

Царь-батюшка спал.

Спал...

Спал...

Спал...

Целых три часа!

С половиной...

И ещё четвертью...

Ну, и ещё минуточку...

Потом вскочил, размашисто поскрёб станком едва наметившуюся после вечернего бритья щетину, наскоро ополоснулся в душе, опрокинул в себя полкувшина кефира — и вазу с цветами на узорчатый, дагестанской работы палас, — растолкал Алину, после чего перенёс бурную деятельность вовне избушки. Он перематюгался с Ниной Юрьевной, носился по двору, как Анатолий Тимощук перед штрафной площадью 'Зенита', будил и понукал друзей. Взялся учить спеца Архипова, как правильно — в свете теории электролитической диссоциации и практики построения социализма в отдельно взятом Гондурасе — оседлать и навьючить в дорогу лошадей. Кабатчику вторично сунул такие чаевые, что у того глаза полезли даже не на лоб, а на потылицу.

Не забыл гетман и про воспитательный процесс: прошёлся по заднице Дока пусть не плетью, но коленом. Вернее, попытался это сделать... Док, в молодости неплохой борец, перехватил его конечность, перевёл захват на корпус и обозначил бросок прогибом. На что немедленно отреагировал суетившийся бок о бок с гетманом ньюфаундленд — обозначил укус Дока за ягодичную мышцу. Алина, поспешившая разнять борцов-кусателей, запнулась о разложенную сбрую и растянулась в траве у колодца. Алёнушка заголосила, как отчаявшийся потерпевший. Серёга предложил было Алине обнажиться, дабы осмотреть раны, однако Константин покашлял в его персональный адрес столь многозначительно, что даже кони беспокойно захрапели и зацокали копытами о камни мостовой.

Короче, суматохи, гиканья и улюлюканья было не меньше, чем по ходу пресловутой травли гитлеровской нечистью героя Шипки и Аустерлица штабс-капитана Павлика Морозова.

'За Родину! За Сталина! За демократию и гласность! Вертите попами! Побольше драйва!' — кричал лихой рубака, вольнодумец и поэт Денис Давыдов. Пока не попал под кулацкий обрез... Ой, нет, простите, виноват, оговорился! От пули кулака пал красный командир Барклай де Толли, Дениса же Давыдова японцы живьём в топку паровоза сунули. Потому что очень его не любили. Потому что любили они только цветущую сакуру, харакири, камикадзе, гору Фудзияма, гейш, сакэ, суши, сашими, машины Toyota и своего божественного императора...

А император Александр I Твердохлеб, гетман, полковник и мессия, опростав поднесённую дядькой Фролом кружку ледяного кваса, наконец скомандовал:

— Закончить сборы! На конь! Ордер прежний, шаг походный ускоренный. Авангард, ма-а-арш!

И глубоко задумался. О двух вещах поистине вселенской важности. Во-первых, думал он, не 'поскандалят' ли в его великогетманском желудке квас и чуть ранее отправленный туда кефир. Как бы конфуза не случилось, а то ведь степь да степь кругом, ни тебе кустика, ни биотуалета — все удобства полегли под гусеницами танков Хайнца Гудериана и барона Эвальда фон Клейста...

Во-вторых, великоразумный гетман думал о пироге. Не яблочном, не с творогом и даже не с начинкой из акульих плавников, тушёных в шабли с фейхоа, чесноком, корнем мандрагоры, сельдереем и сморчками — есть такое блюдо в традиционной кулинарии Тау Китая, мощный афродизиак... Думал гетман о слоёном пироге Задонья, где, по словам атамана Головина и провожатого есаула Дыховичного, области относительного порядка, подконтрольные казакам, перемежались территориями полного бандитского беспредела. Поджаристыми корочками пирога с востока служили кочевые орды калмыков и ногайцев, с юга — летучие горские отряды, а с запада — разноплеменное пиратское братство, расселившееся частыми ласточкиными гнездами вдоль морского побережья от устья Кубань-реки до самого турецкого Трабзона-Трапезунда. И даже будучи под покровительством есаула-молодца Кузьмы Петровича, гетман чувствовал себя — значит, и весь отряд — в безопасности не больше, чем Миклухо-Маклай в гостях у папуасов. Дескать, коль уж не повезёт, съедят живьём, а счастье улыбнётся, так хоть сварят перед ужином...

Как раз к слову о варке, жарке и тому подобных прелестях, чересчур ласковое солнце юга былой России, несмотря на канун осени, вовсе не сбавляло жара в термоядерных котлах, то есть без сиесты путникам никак не обойтись, а это потеря минимум трёх-четырёх часов. Вот гетман и спешил, как пьяница к закрытию последнего ларька, дабы за счёт рывков с утра и по относительной вечерней прохладе, что бы ни случилось, провести следующую ночь под защитой Кропоткинского юрта — казачьей городской общины.

Кропоткина он знал лишь одного, да и то, если честно, не близко. Жил некогда в России князь, Пётр Алексеевич, если ему не изменяла память. Что примечательно, посвятил пусть небольшую, но всё же часть своей жизни службе под знамёнами российского казачества. В остальное время занимался научной работой, путешествовал, изучал просторы матушки Сибири, но более всего прославился как теоретик анархизма, идейный соратник — хотя и не без оговорок — Прудона, Штирнера и Бакунина. И если город назван в его честь, то... То это показалось гетману довольно странным. Марксисты-ленинцы и продолжатели их дел не выносили братьев по оружию — меньшевиков, эсеров, анархистов — пуще заклятых классовых врагов. Оно понятно, покупать спиртное лучше вскладчину, зато уж пить его... По логике коммунистических вещей, при каждой смене Генерального Лица город должны были бы переименовывать то, скажем, в Свердловку, то в Степножуковск, то в Бериевград, то в Фиделькастрополь, то в Цеденбалбург-на-Кубани. А то, глядишь, совсем универсально — в Пятилетково. Со вкусом, динамично, простенько и на века.

Зрящего в корень гетмана не особо просветил на этот счёт и тамошний уроженец Кузьма Дыховичный. Сказал только, что до эпохи исторического материализма Кропоткин звался Романовским Хутором. А чьим конкретно? Византийского императора Романа I Лакацина, родом из армянских крестьян? Его коллеги, Романа IV Диогена, низложенного и позднее ослеплённого за попытку возвратить себе престол? Князя новгородского, владимиро-волынского и галицкого Романа Мстиславича, которому римский папа Иннокентий III предложил королевскую корону в награду за переход в католическую веру, но был послан на три церковнославянские буквы? Престольных Романовых, потомков боярина Андрея Кобылы по линии его пятого сына, Федора Кошки? Григория Первого (секретаря обкома партии) Васильевича Романова-Ленинградского? Истинный Бог, не сыщешь правды в этой жизни!

Может, отправиться другим путём, с которым всё предельно ясно? Например, через Буэнос-Айрес, столицу Аргентины, город, основанный испанским конкистадором Педро Мендосой под названием Ciudad de la Santisima Trinidad у Puerto de Nuestra Senora de Santa Maria de los Buenos Aires — город пресвятой Троицы и порт богоматери святой Марии, покровительницы попутных ветров.

Провожатый Кузьма Петрович, поклоняясь в пояс сиятельному анархисту, намеревался сразу же отъехать в Краснодар (до исторического материализма — Екатеринодар), дабы передать главному кубанскому атаману благую весть об историческом визите северных братьев по оружию, но, по большей части, как он выразился, кое-что перетереть. Что именно 'перетереть', гетмана не беспокоило ни коим образом. Пока...

Пока его гораздо больше занимала явно складывающаяся закономерность, своего рода событийный ряд. Задел похода, отмеченный знакомством с барином-контрабандистом Пономаренко, превзошёл все ожидания, и его смело можно обозначить знаком 'плюс'. Затем последовали язычники с Оскола, донецкие джентльмены удачи и псевдо-эллинские порядки с минусом, а Старец своим Откровением нанёс столь акцентированный удар по мозгам, что голова до сих пор идёт кругом. Итого: плюс один, минус три и плюс-минус один. Зато их с плюсом принял рыбнадзор Славий. После чего случились три минусовых события — крах речного судна вместе с капитаном, бой с горе-греками, гибель снайпера Маркова — и тяжелейший удар по гетманской психике, когда он, отчаявшийся от беспомощности, наблюдал за скорым приближением казачьей лавы, гадая, кто это, друзья или враги. Снова плюс один, минус три и плюс-минус один... Приём в Азове удался на жирный плюс. Насчёт кропоткинской братвы Кузя сказал, мол, дескать, примут ещё 'лутче'. Значит, снова плюс. Постоялый двор, при всём своём удобстве и комфорте, еле-еле натянул на минус. Значит, до вечера остаются два серьёзных испытания и взрыв мозгов. Весёлая перспектива, ничего не скажешь!

Впрочем, Старец утверждал, что миром правит Его величество Случай, и никаких закономерностей в царстве Хаоса нет и быть не может. Да ладно, много бы они Там понимали!..

Гетман же, будучи Здесь, обсудил с Дыховичным нравы местного населения и понял, что расслабляться не следует, так как безлюдье степи — во многом суть оптический обман. Он строго-настрого наказал спутникам внимательно глядеть по сторонам, а про себя решил стрелять во всех чужаков, кто проявит хоть минимум видимой агрессивности, и только после интересоваться, кто, куда, зачем и почему. Ну, извинился бы потом, делов-то — на копейку! Прости, мол, братец-потерпевший, обознались, — и снова на душе легко и хорошо!..

Что, кстати, 'хорошо'?

Ах, да! Хорошо за полдень авангард приметил на подходе к окрестностям Тихорецка приличных размеров дубовую рощу, и подуставший гетман принял решение остановиться на желанную сиесту, потому что солнышко к полудню, как и ожидалось, из ласкового котёночка превратилось в сбрендившего с голодухи леопарда. Кони валились с копыт, сбруя обильно пропиталась мыльным потом, ничуть не лучше выглядели и благоухали седоки. Нина Юрьевна явно проголодалась и, олицетворяя собой вышеупомянутого хищника, бросала на гетмана столь плотоядные взгляды, что ему показалось — ещё несколько минут, и состоится путч. Так её, чувствовалось, путчит наизнанку...

К великой своей радости, на обширной поляне с густой опушкой из колючего кустарника новороссы обнаружили родник и вмиг, не дожидаясь результатов тягомотного анализа 'на вшивость', от пуза нахлебались чистой ледяной воды. Алёнушка в порыве материнской страсти к симпатяге Орлику тут же зачерпнула полное ведро. Благо, рядом оказался коневод Битюг-Архипов.

— Эй-эй, добрая душа, тебе коник надоел совсем, что ли?

— Дядя Коля, он пить хочет! — жалобно проворковала девушка.

— Лошадке, милая моя, нужно дать остыть с дороги, обтереть её, а потом уже напувать, иначе заболеет и помрёт. Пойдём, научу тебя, как твоего дружка правильно расседлать и обиходить.

Собственно, было уже поздно — Паша Никоненко расстарался. Зато его Абрек до сей поры томился под седлом...

Грек разложил костёр, Алина с Нинкой принялись разогревать шикарный плов от дядьки Фрола, Серёга бдительно следил, чтобы алхимичка, перемешивая содержимое котла, тянула ложку к своему изголодавшемуся рту хотя бы через оборот. А к гетману примчались возбужденные Рустам и Бесо, до того вызывавшиеся осмотреть дубраву по периметру.

— Господин полковник! — первым заговорил Шадиев, едва переведя дух (с виду — настоящий 'дух'!). — Там... это... ну, баран что есть, целый большой отара! И всего один мужик. Да и не мужик вообще, просто лох! Давай возьмём один штук, а? Я хорошо сделаю, пальчики покушаете, клянусь, честное слово!

— Баран, говоришь? — покачал головой гетман. — Как выразился один из героев исторической киноленты 'Чапаев': 'Тихо, бабуся! На войне и поросёнок — божий дар'... Баран, конечно, не поросёнок, но тоже ничего, сгодится. Только так, джигиты, не нужно кровавого произвола! Хм, без особой на то необходимости... Купите и разойдитесь миром.

Он вытащил из кармана купюру в тысячу рублей с чуть обгоревшим, видно, на чумном ещё пожаре уголком.

— Как считаете, хватит?

— Если тот чабан не жилоб, то хватит, — без особой уверенности пожал плечами Кочиев.

— Ну, если жлоб, дайте больше, — гетман прибавил золотой перстенёк для натурального обмена. — И не задерживайтесь на открытом месте!

Сам он, визжа и фыркая, как трофейный поросёнок, выкупался в ручье, после чего побрёл в места закрытые. То бишь в чащобу. По какой такой великой нужде? Кто знает?! Может, как раз по нужде. И как раз по великой... У великого государя и нужда великая!

Однако, увы гетману, не успел он даже выбрать место, приличествующее для удовлетворения немаловажной жизненной потребности, как за спиной зашуршала трава и треснул высохший сучок.

Алина?

Алёнка?

Серёга?..

Нет, Петропуло!

Первый же взгляд на запыхавшегося Грека, и гетман почувствовал — вот она, закономерность! Работает, сволочь! В части обескураживающего удара по мозгам. И никакого тебе французского comme ci comme ça, что значит 'так себе; и ни туда, и ни сюда'... Конкретный, чёткий, ясный, однозначный минус!

— Ко мне, Вениамин? — насилу выдавил из себя гетман. — Чего хотел?

— Простите, что помешал, Алексан Саныч...

'Обычно 'господин полковник', — вздохнул он про себя. Совсем хреновый знак!

— ...разговор к вам есть, но очень личный, только вы будете знать и я.

— Ну, что ж, давай перейдём на личности.

Гетман, покусывая губы, опустился на корявую лесину. Он чувствовал, что Грек явился далеко не со своей проблемой. С его проблемой! Его, Его высокородия, Полковника всея Руси...

— Прошу понять меня правильно, Алексан Саныч, я не стукач и к людям нашим отношусь по-товарищески, но промолчать тоже не имею права. Поклянитесь, что мои слова останутся между нами!

— А что, Веня, меня считают болтуном?

— Нет, что вы, нет! Просто дело это... ну, как бы сказать, очень щекотливое. Оно касается ваших близких и...

— Говори!!! — взревел гетман, ощутив, как в мозгу сработал разрывной заряд.

— Да-да, конечно, да-да... — аж присел нежданный информатор. — Понимаете, ребята сказали, что ночью Алину Анатольевну пытались...

— Пытались. Больше не сумеют... Дальше что?

— Дальше... — Грек несколько секунд помялся. — Дальше такое дело: когда мы ещё шли Донцом, Русик Шадиев говорил мне по секрету, что в горах чурки могут за вашу жену кучу баксов отвалить, а за Алёну — ещё больше. А также говорил, что сам он ещё молодой, и по их ихним законам должен сначала бабок наварить, а потом только... ну, я не знаю, это ихние рамсы. Я сначала внимания не обратил, а когда узнал про вчерашнее, сразу вспомнил и подумал... ну, чтобы вы знали. Только, прошу вас, между нами! Вдруг он просто трепался, а я уже... Если хотите, я сам лично за ним послежу и...

— Не нужно, Веня, ты всё сделал правильно, остальное — мои проблемы, — сквозь зубы процедил гетман, обливаясь водопадом холодного пота. — Благодарю тебя! Возвращайся в лагерь, всё будет хорошо...

А сам, оставшись в одиночестве, бессильно растянулся в траве, уставился на верхушку высохшей чёрной ольхи и прошептал:

— В этом походе хорошо, наверное, не будет уже никогда. Оно осталось дома. Утонуло в мутной Раве...

Рустам Шадиев! Шайтан... Шайтан его дери за все конечности! Умнейший, хитрый, ловкий и умелый парень, один из лучших бойцов, если не самый лучший. Задастся целью — не остановить! По повадкам не слон, не бык, не бегемот. Даже не волк, не стайный хищник. Барс! Безжалостный убийца-одиночка.

Грусть его, опять же, непонятная... Не по Алёнке ли сохнет? А что, начало тоски по времени совпадает с её появлением в общине...

Алина? Нет, пожалуй, старовата для него...

Пресловутые баксы? Да ладно! Года полтора назад наркодилеры предлагали Рустаму килограмм золота. И что? И ничего. Уже не предлагают. Никому. И никогда... А драгоценный металл парень сдал до последнего грамма, не подозревая, что при этом находился под контролем видео.

А может — талион, месть? Что ж, это веская причина. Но — кому? За что?!

Желание потешить самолюбие перед своими земляками? Бог его знает, может быть, оно и так... Попробуй, гетман, разберись в чужой душе, если в своей — отнюдь не каждый раз, и то с большущим скрипом!

Что же делать?! Прости, конечно, Веня, но... Большое НО! Да, я давала слово не блудить, но не давала слова выполнить априори невыполнимое...

Понурый гетман, возвратившись к биваку, застал друзей-товарищей-врагов в состоянии запредельного возбуждения. Но далеко не всех. Алина, Алёнка и есаул от авиации сидели тесной кучкой близ кострища и сосредоточенно ковыряли ложками плов, стараясь при этом не глядеть в сторону тех, кто бесновался в жидкой тени опушки.

— Guten Appetit! — через силу усмехнулся гетман. — Вкушать пищу человеку следует с улыбкой на лице, ибо процесс этот суть наиболее интимное наше общение с матерью Природой. Отчего носы повесили, недруги игрищ и забав?

— Барашку бедную казнят! — шмыгая носом, простонала Алёнка и с неприязнью кивнула в сторону Богачёва & Co.

— Да уж, как ни прискорбно, такое иногда случается. Но должен заметить, что у безвременно павшей 'барашки' есть одно несомненное преимущество — она навеки останется молодой...

И вдруг против воли подумал: 'Как и ты, малыш'...

— Па! — укоризненно воскликнула девчонка.

— Тут уж хоть па, хоть ма, хоть ба, хоть общество защиты животных, хоть Генеральный прокурор Российской Федерации, ничего не поделаешь. Таков суровый закон жизни... — он, секунду поразмыслив, уточнил, — ...во Вселенной: кто-то кого-то постоянно жрёт.

— Неправильный закон!

— Закон суров, но это закон, — справедливо утверждали в своё время античные латиняне. Дура лекс, сед лекс... Вот ты, например, вчера с удовольствием уплетала ветчину и наверняка не задумывалась, что не так давно она резвилась на помойке и счастливо хрюкала.

— Я больше никогда не буду любить ветчину! — категорично заявила девушка.

— Это ты зря, малыш...

— Не буду, и всё! Я теперь буду любить только эти самые... ну, как их?.. овощи и фрукты, вот!

'Вот это точно зря, — подумал гетман. — Если бы ты знала, сколько человечьей крови выпили твои овощи и фрукты в лихую годину Бледной Чумы!'

— Зря, малыш, — повторил он, — ничего у тебя не получится. Нельзя заставить себя любить или не любить. Любовь — наивысшее из наших с тобой чувств...

— Высокая и светлая любовь к ветчине! — по обыкновению сыронизировала Алина.

Однако разговорившийся гетман не расслышал её замечания. Даже не слушал. Потому что слушал — а значит, и слышал — только самое себя.

— ...Чувства же, в свою очередь, суть высшие эмоции — непостижимое, загадочное, величайшее по значимости свойство триады человеческого Я: тела, разума и души. Чувства — квинтэссенция нашего триединого существа, разум же — всего лишь одна треть, потому они неподвластны разуму. Если ты по-настоящему любишь, то не сможешь волевым приказом, исходящим от холодного логичного рассудка, заставить себя возненавидеть объект любви. Это всё равно, что попытаться приказать себе не дышать — тело само сделает рефлекторный вдох.

— Ну почему же, — возразила гетману супруга, — можно зажать рот и нос, чуть-чуть помучиться и умереть.

— Попробуй, авось и получится... Я, между прочим, говорил о волевом усилии, а не о кляпе в рот и прищепке на нос. Кстати, если соорудить подобный кляп на предмет недопущения в организм ветчины, то любовь к ней у конкретного индивида разгорится стократ сильнее.

— Согласна, — кивнула Алина. — Однако ветчину можно скомпрометировать в глазах влюбленного индивида. Точно так же легко грязными сплетнями опорочить девушку перед молодым человеком, и любовь к ней если даже не угаснет, то даст трещину однозначно.

— Не могу, в свою очередь, не согласиться. Без толку кричать на жениха: 'Чтобы сегодня к девяти часам ты её больше не любил!' Это всего лишь неуклюжая попытка воздействия на его разум, и если даст результат, то лишь в форме послания. Знаешь, куда?

— На что...

— Ну, или так. Но если подбросить ему фото невесты в компании пятерых голых негров под сенью баобаба, то он, конечно же, поймёт — это фотомонтаж. Она в жизни не выезжала из родного Сыктывкара, где баобабы растут только в телевизорах мещан. К тому же пухленькая блондинка вряд ли 'носит' под одеждой сухопарое тело цвета каменного угля... Но в душе его, в глубинах подсознания останется осадок. Каждый раз, вспоминая невесту, он будет видеть её светлый облик на фоне чёрных теней похотливых ниггеров. Городского эстета-гурмана можно сколь угодно долго убеждать отказаться от котлет на косточках, но достаточно один раз организовать ему экскурсию по свинарнику, да ещё показать забой животного, очистку и разделку туши, и он не так уж скоро вновь пожелает вырезки...

Супруги до того увлеклись обсуждением плотоядной любви к братьям нашим меньшим, что напрочь позабыли об Алёнке. А зря! Девчонка всё роняла и роняла слезы в миску с далеко не постным пловом, что-то приговаривала чуть заметно шевелившимися надутыми губами и судорожно вздрагивала при очередном упоминании мясопродуктов.

— Алё, малыш, что за трагедия?! — воскликнул гетман. — Ну-ка, давай, дружище, быстренько прекратим рыдать, окрысимся на мир зла и насилия, ощетинимся колючими красноармейскими штыками, слушаем команду... Вспышка справа!!!

Ошеломленная его внезапным напором, девушка чётко выполнила команды в порядке их поступления: прекратила всхлипывать, напряглась, втянула щеки, нахмурила брови, услышав же про вспышку, недоуменно огляделась.

— Какая вспышка, па?

— Которая справа. Если, допустим, слева, то оно и ладно, пережили бы, а справа — это просто жо... хм, жуткое зрелище.

— Вот наконец-то всё и встало на свои места! — покачала головой Алина.

— Нет, мать, как раз наоборот, всё сорвалось со своих мест и полетело вверх тормашками, потому что, дорогие девочки и мальчики, вспышка, которую я имел в виду, возникает при взрыве атомной бомбы. И вот когда империалисты всех мастей развяжут, по своему обыкновению, мировую войну и начнут забрасывать позиции миролюбивых красноармейцев атомными бомбами, командир, видя такое безобразие, должен встать в полный рост...

— ...и тоже полететь вверх тормашками под действием ударной волны, — сочувственно вздохнула Алина.

— Ой, что бы ты понимала в армейских реалиях! — поморщился гетман. — Повторяю для тугодумов: командир должен встать в полный рост, прокашляться, утереть рот платком, пригладить усы, снять фуражку, взъерошить чуб, оправить полевое обмундирование...

— А я теперь поняла, что значит военная команда 'Перекурить, оправиться!' — впервые несмело улыбнулась Алёнка.

— С чем тебя и поздравляю! — гетман переглянулся с Никоненко, оба понимающе хихикнули. — Так вот, должен оправить полевое обмундирование, а потом зычным голосом скомандовать: 'Вспышка справа!' Ну, или слева. На худой конец, с фронта или тыла.

— А если вспышка, хм, вспыхнет где-нибудь сбоку, что тогда? — спросила Алина с ехидцей.

— Тогда... тогда не надо умничать! Если бы подобное было возможно, в Уставе так и написали бы, мол, дескать, сбоку. А раз не написано, значит, и нету таких! Вот же, блин, погляди на неё, а! Сбоку... Война есть война, армия есть армия, и никаких тебе побочных явлений, только строгий расчёт, неотразимый натиск, единоначалие, утренняя физзарядка, коррупция, неуставщина, пьянство... ой, нет, этого не нужно! Что там ещё? Да! Железная воинская дисциплина, твердый уставной порядок. Равняйсь — смирно! Ать, два! Упал — отжался! И никаких чтобы сбоку припёка. Это штатский бутерброд, ввиду своей расхлябанности, может падать то маслом вниз, то вверх, то на хлебную корочку, то вообще зависнуть в воздухе. Военная же атомная бомба попадает не куда заблагорассудится, а всегда точно в эпицентр взрыва. За этим неусыпно следят как империалисты всех мастей, так и доблестные командиры славной Красной Армии, — отчеканил он и вынес резюме. — Такая вот лажа, малыш. Только об этом — тс-с! — никому. Военная тайна!

— Поняла, па, — быстро-быстро покивала сосредоточенная донельзя Алёнка. — Чтобы мусульмане не узнали, да? — и бросила колючий взгляд в сторону Шадиева.

— Да, девочка, именно так. Если мусульмане узнают об этом, они будут очень злы и сделают каждому миролюбивому красноармейцу по обрезанию, а империалистам — даже по два.

И гетману не дано было понять, то ли она принимает его бредни всерьёз, то ли старательно подыгрывает, то ли, тронутая горем несчастной 'барашки', настолько ошеломлена, что пребывает где-то за пределами реальности.

Зато он стопроцентно понимал, что издевается сейчас не столько даже над взрослой девушкой, сколько над бедным наивным ребёнком, с острым от природы умом, но совершенно пустыми информационными кладовыми, фактически выставляет любимую на посмешище.

Он извинится! Потом...

И даст ей шоколадку. Или даже две. Во всяком случае, уж полторы-то — как с куста...

И поцелует. Много-много раз...

— Па, а почему ты называешь красноармейцев миролюбивыми? Они же солдаты и должны любить войну.

— А вот об этом, милое дитя, мы с тобой говорили несколько минут назад. Слова 'должны' и 'любить' несовместимы между собой. Это первое. Теперь второе, — гетман хлёстко шлёпнул себя по предплечью. — Вот я убил комара. Но это вовсе не значит, что я испытываю неодолимую тягу к убийству, не говоря уже о любви к оному.

— А меня комарики почему-то не кусают, — задумчиво пожала плечами Алёнка. Гетман с женой многозначительно переглянулись. Уж они-то знали, почему! — И звери меня любят. А рыбы — нет. Особенно крокодилы.

Тут поперхнулся пловом Паша Никоненко. Именно он спасал любимую от крокодила, давным-давно ради неё одной проникшего в наш еле тёплый тогда мир с далёких звезд. Шестьдесят с лишним миллионов лет провёл в анабиозе, всё хотел человеческую чувственность познать. Познал? Увы ему! Отравляющее вещество нервно-паралитического действия зарин, в простонародье именуемое изопропиловым эфиром фторангидрида метилфосфоновой кислоты, попадая на зуб, даже крокодильский, мало способствует познанию высокой Истины...

— Во-первых, девочка, крокодил — не рыба, а мерзкая пресмыкающаяся рептилия. Во-вторых, крокодилов не бывает, они — миф.

— Да, па, я знаю, лебедь говорил...

Слава Духу, лётчик, млея от самого голоса юной красавицы, пропустил ангельскую птицу мимо ушей. А гетман был доволен уже тем, что беспредметный трёп позволил ей отвлечься от жестокой расправы над 'барашкой'.

— Не понимаю только, — беспомощно развела руки девушка, — что надо делать, когда атомная бомба попадёт в... ну, в этот самый, как его?

— В эпицентр, — подсказал гетман. — Бац-бац, и там она, красотка, со всем своим тротиловым эквивалентом! Ну, или где-то рядышком, от силы метрах в десяти-пятнадцати, не дальше... Делать же, получив команду 'Вспышка там-то!', дисциплинированный красноармеец, если ещё сможет, должен следующее: обругать империалистов всех мастей площадной бранью, упасть на пузо ногами в сторону взрыва, одной рукой прикрыть затылок — иначе уши обгорят, — а в другой вытянуть подальше от себя автомат Калашникова, чтобы расплавленный металл не капал на казённое обмундирование.

Шутка была древней, как винтовка Мосина, и ещё более тупой, чем иудейский нож для обрезания.

— Страсть какая! — прошептала Алёнка. — Па, извини, что надоедаю тебе, но мне это очень важно узнать, я ведь тоже немножко солдат, правда?

— Правда, — чуть заметно усмехнулся он. — Есть немножко. Самую малость... Ну-ну, солдатик, спрашивай!

— Это... ну... ты сказал: если красноармеец сможет упасть. А если не сможет, что тогда?

— Упасть-то он в любом случае сможет, вопрос, по своей доброй воле или под действием упомянутой мамой Алиной ударной волны... А вот если не успеет выполнить команду, то должен аккуратно завернуться в белую простыню и хладнокровно, тихо, без стонов и воплей, дабы не вызвать панику, отползти на ближайшее кладбище и тем самым облегчить подсчёт потерь и работу похоронных команд.

— Юмор у вас, товарищ красный командир, казарменный, и это ещё очень мягко сказано, — обоснованно упрекнула гетмана супруга.

— Какой там юмор, мать?! Империалисты всех мастей, оскалив хищные клыки, грозят нам суковатой атомной дубиной, а ей всё шуточки мерещатся! Комедия дель арте, блин... Гляди, дошутимся — будем лететь вверх тормашками!

Алёнка за два месяца в гетманской семье так и не смогла привыкнуть к их бесконечным пикировкам и потому поспешила вмешаться.

— Па, ещё один маленький-премаленький вопросик! Кто такие империалисты всех мастей?

— Буржуи недорезанные, — ответила за него Алина.

— Ах, так это помещики и капиталисты! — аж прямо обрадовалась Алёнка. — Мне про них бабушки рассказывали там ещё, на севере, в Городе Солнца... А почему недорезанные?

Да потому, душа моя, — подумал гетман, — что рядом с теми вурдалаками, кто закружил дьявольский хоровод у так и не занявшегося, слава Богу, костра мировой революции, не было тебя. Не нашлось того, кто пожалел бы отданных на заклание 'барашек', остановил, отрезвил, пристыдил, призвал опомниться зарвавшихся авантюристов в розовых очках и окровавленных перчатках, что были куплены на блошином рынке сионизма за деньги кайзеровского генштаба. И началась резня! Буржуи, люди думающие и предприимчивые, кстати говоря, сориентировались сразу: кто вовремя сбежал, кто подстроился под новую власть, кто вообще примкнул к кроваво-красному движению. Однозначно же под нож попал цвет русской нации: передовое дворянство, реально мыслившие служители культа, творческая и техническая интеллигенция, учёные, врачи, учителя, менеджеры-управленцы, армейские и флотские офицеры, служилое казачество, деятельные крестьяне, то есть именно те люди, кому, по выражению Столыпина, нужна была великая Россия, а не великие потрясения основ. И не туго набитые кошельки, как большинству русских буржуев. Их вырезали на корню, хитрых же буржуев так и не дорезали...

А как там дело в это плане обстоит с 'барашкой'? Гетман, конечно, не страдал, как юная красавица, и не давал священной клятвы разлюбить шашлык, но если бы сейчас был проведён всеобщий плебисцит по вопросу, даровать ли свободу овце, лично он проголосовал бы 'за'. Однако вовсе не из гуманистических соображений. Просто не выносил запаха баранины и терпеть не мог липкого жира с остывающего мяса этой незамысловатой скотинки. Впрочем, возможно, повара ему попадались такие, что... Ладно, посмотрим, как справятся эти!

Эти же самые 'эти', персонально Богачёв, Елизаров, Нина Юрьевна Андреец, Шаталин, Кучинский, Данилян, Петропуло, Кочиев и Шадиев, сгрудились перед плахой, сиречь — у большого пня. Казнь провести намеревался... ну, да, Рустам, кому ж ещё?!

— ...Теперь барана вот так нужно сделать, — Шадиев разложил, фактически распял агнца на пне. — Голову поворачиваем обязательно на восток... или к святым местам, Мекка и Медина что есть, точно не помню, я раньше маленький был, когда отец резал. По-другому нельзя, мясо плохое будет, совсем нельзя кушать... Хороший баран взяли, курдючный! Бесик, Грек, держите ноги! — и попробовал подушечкой большого пальца остроту кинжала. — Всё, можно резать!

'Как того буржуя недорезанного', — думал гетман. Эх, Рустам-Рустам, зарезать тебя, что ли? Без всякого публичного разбирательства, без разговора по душам, практикуемого книжными сыщиками, без помощи записного ката-палача Кучинского. Снотворным опоить, а потом лично, в одиночку, даже без Серёги, перехватить горло — и никаких тебе проблем! Серёга...

Разведчик по основной воинской специальности, равно как и по штатному предназначению в иррегулярном казачьем войске Новороссии, Шадиев лишь номинально подчинялся генеральному дозорному. Большей же частью 'работал' либо в прямом контакте с Богачёвым, либо по его указаниям самостоятельно: запугивал народец, изображая злого ваххабита, убеждал, расспрашивал, допрашивал, по-доброму предупреждал понятливых, полярно противоположных им лишал трудоспособности, а значит, и возможности творить зло. Лишал порой надолго. Некоторых — навсегда... Отважный, идеально подготовленный и запредельно честный парень, он обладал двумя ценнейшими для воина СпецНаз этическими качествами: никогда не корчил из себя суперагента, пусть даже был таким по сути, и держал рот на крепчайшем замке с неодолимым секретом.

Именно последнее качество Рустама сейчас удерживало гетмана от радикальных мер. Не мог Шайтан, насколько бы ни изменился за последний месяц, дойти до столь тяжёлой степени шизофрении, чтобы разболтать какому-то Петропуло — с которым, кстати, никогда не поддерживал близких отношений — далеко идущий коварный план, даже замысел такового.

А может, Грек возводит на него поклёп? Зачем? Какого дьявола?!

А может, это Русик проверяет Грека? Хм... На ком? На гетмане?! Нормально, дальше ехать некуда... Черт, надо было более предметно подойти к отбору воинов сопровождения! Да разве ж было до того?!..

— Серёга, — потянул он Богачёва за футболку, — давай-ка отойдём.

— Погоди, Старый, — отмахнулся друг, — сейчас иду, только барана оприходуем... — но поглядел Александру в глаза. — Аллё, ты чего это, братан?! Что случилось?

— Да ничего такого, просто отольём на брудершафт, а то мне одному в кустах не по себе как-то.

— Понял, не дурак!

— Не сомневаюсь... Двигай в сторону во-о-он того дубка, я обойду кругом, встретимся через пару минут.

— Вот оно как, да? — недобро прищурился Серёга и кивнул на пирамидки автоматов. — Ствол брать?

— Не горит. Если что, успеем.

— Вот так даже, да?..

То же самое он многократно повторил в чащобе, слушая рассказ гетмана.

— Вот ведь ситуация, мать её! Слушай, а Грек пургу не гонит?

— А на кой ему? Я с ним раньше лично не пересекался, но люди сказали — обычный человек, ничего из ряда вон.

— Не помнишь, Старый, кто нам его предложил в поход?

— Отчего же, хоть смутно, но помню. Я сам и предложил. Нужен был кто-то из 'водоплавающих', мы с генеральным писарем подняли базу данных, другого не нашлось. Компромата на него не было, только лестные отзывы.

— Да, блин! Русик... И ведь, блин, не спросишь у него! Шайтан гордый, если поймёт, что мы его необоснованно в чём-то подозреваем, уйдёт. И это — в лучшем случае. А если подозреваем обоснованно, вообще положит всю нашу малину. Валить самого втихаря?

— Я уже думал об этом, — вздохнув, признался гетман. — Рука не поднимется.

— Вот-вот, и у меня тоже. Эдак мы завтра по любому лажовому фуфлу друг дружку мочить станем... Может, отправим его, типа, в командировку?

— Ага, в Москву, на курсы повышения квалификации сотрудников оперативно-боевых подразделений. Выписывай проездные на паровоз! Заодно к Новому Году апельсинчиков прикупит, Алёнке — шоколадного Деда Мороза, Доку — водки 'Кристалл'... Бродить в одиночку сейчас смерти подобно. Но Рус, вполне возможно, выкрутится. И пойдёт по нашим следам. И где-нибудь в предгорьях ночью всех положит. Ему, сам знаешь, это не составит особого труда.

— Да уж знаю, — пробурчал Серёга. — Слушай, а давай..!

Единого решения друзья так и не выработали. Договорились сообща присматривать за горцем, а там, мол, ситуация сама подскажет, who is кто. И кто на самом деле ху... Хоть вариант у них и был! Возможность здесь, в дубраве, сегодня, более того, прямо сейчас, расставить точки над любыми i. И тем закончить начатое 'ху'... И назывался этот вариант 'словом и делом государевым'. Однако...

Однако появился Костя Елизаров. Да не один. С тремя АКМС.

— Боевые стрельбы намечаются? — съязвил гетман, подав Сергею знак помалкивать.

А на душе стало ещё похабнее, ибо почувствовал удар ниже пейджера. Закономерностью...

— Не каркай, Саныч! — попенял ему генеральный дозорный. — Довольно вам, уважаемые коллеги, бревна задницами плющить, труба зовёт. У Славки Рязанца снова непонятности.

— Любит он это дело, — проворчал, поднимаясь, гетман.

— Как и оно его, — поморщился Серёга.

Славик Кожелупенко не принимал участия в заклании барашка. Вымывшись в ручье и наскоро перекусив едва лишь разогретым пловом, он подхватил ставшую близкой и родной снайперскую винтовку Драгунова специальную и отправился мерить шагами периметр дубравы. В дозорную прогулку, — как выразился Константин, его прямой начальник. Рыжий веснушчатый парняга лежал сейчас в кустах строго на западной, как на глазок определил гетман, оконечности рощи.

— Господин полковник, разрешите обратиться?.. — начал было он.

— Получишь! — огрызнулся гетман.

— Да-да, понял, извиняйте! Тут, это, вона, господин полковник, идуть какие-то! Я, как только их заприметил, значить, так сразу доложился господину генеральному дозорному войсковому старшине Елизарову и...

— Не тарахти, Рязань косопузая! — в свою очередь оборвал его Богачёв. — Медаль ты и так уже, считай, заработал, и не фиг дальше напрягаться.

Друзья залегли в зарослях молодого шиповника. Примерно в километре от них строго на юг неторопливо двигалась колонна из шести крытых возков и десятка всадников. Вдруг, будто услыхав 'рязанский' говорок, верховые съехались, пару минут посовещались, после чего обоз со скрипом повернул к дубраве. Пришельцы углубились в заросли невдалеке от наблюдательного пункта новороссов, заняли ближайшую поляну. Всадники спешились, отёрли пот, и, весело, беззлобно матерясь, по очереди приложились к фляге с чем-то явно крепким. Гетман им даже посочувствовал — употреблять напитки крепче нуля градусов по Менделееву в такую жару дорогого стоило. Как же нужно любить 'это самое дело'!..

Народец был самого разного обличия и возраста, но как один при автоматах, и только у бритого здоровяка, богаче других одетого и уверенно распоряжавшегося, по бокам болтались в кобурах-петельках два 'Тульских Токарева'. Либо внешне очень похожие на них пистолеты системы Джона Мозеса Браунинга образца 1903 года с удлинёнными стволами. Либо китайские 'модель 51'. Либо корейские 'Тип 67'. Не суть важно. Важным было то, что каждый из пришельцев в отдельности и все они хором живо напомнили гетману шестёрку упырей из постоялого двора. Ну, что ж, сейчас такого рода заморочка очень кстати. Пока не отпустила злоба... Он, закусив губу, накрыл собой АКМС и перевёл флажок предохранителя на стрельбу одиночными.

В криминальной профессии суетившихся на поляне пришлецов гетман, немало повидавший в новой жизни, не усомнился ни на медный грош — работорговцы! — и никого из них щадить не собирался. Хватит, натерпелись! В другой бы день ещё подумал, но сегодня... Кланяйтесь, подонки, Абсолюту!

— Правду говорят, что каждый сам хозяин своей судьбы, — философски заметил он. — Проехали бы мимо рощи, так, глядишь, жить бы им ещё да жить...

— Не торопи судьбу, Старче, — шёпотом упрекнул его за кровожадность Богачёв. — Может, это просто какие-нибудь...

— Ах, оставьте, сударыня! Они это, родимые, они! Если ошибся, можешь откусить мне мизинец на правой ноге.

И стало так.

Вернее, так, к счастью для гетмана, не стало. Палец его сохранился в 'первобытном' состоянии, потому что здоровяк скомандовал: 'Разгружай товар!', мужики-возницы, дружно воротя носы, откинули борта, и из возков с невероятным трудом, плачем и стонами спустились на траву полностью обнажённые люди: молодые мужчины, женщины лет до тридцати, подростки, дети. На постчумном безлюдье самый ходовой товар! Невольники оказались скованы между собой по двое примитивными, но эффективными, как всё дикарское, колодками — запястья и шеи зажаты связанными досками со специальными проёмами. Надёжно. Дёшево. Сердито. Страшно! Дух, твою Абсолюта мать, вот оно, Будущее, на тебе, любуйся! Гармония во всей красе!..

— Работорговцы грёбаные, мать их! — тихо выругался рядом Константин.

— Мочить станем, типа, чтоб неповадно было? — прошептал Серёга.

— Нет, наградим орденами Дружбы народов, — буркнул в ответ гетман. — И морды вдобавок повидлом обмажем, чтобы, как облизнутся, жизнь казалась ещё слаще... Короче, братуха, — обернулся он к Богачёву, — я тебя за язык не тянул, сам обозвался, сам и топай в лагерь, собирай людей. Скрытно выведешь на позицию во-о-он там, у молодых дубков, в зарослях кизила...

— Ботаник! — усмехнулся друг.

— Иногда, — гетман припомнил персонажа 'Мимино'. — А вообще-то я эндокринолог... Работаем одиночными выстрелами. Патроны в патронники дослать заранее, целики — на постоянный, гранат даже не касаться! Стрелков рассредоточишь сам, пусть заранее разберут цели, а то получится, что одного выродка размолотят на фарш, а...

— Ой, поучи сопливого сморкаться! Ладно, уважаемые, пополз я, а вы давайте, развлекайтесь порносайтами, тут, вон, штук двадцать тёлок в чём мать родила...

Серёга до того ловко заскользил по высокой траве вдоль опушки, что гетман не удержался и съязвил:

— Кто самый страшный зверь на свете? Уж! Безостановочно ползёт, всё живое пожирает на своём пути... Ну, что, господин генеральный дозорный, просмотрим первый порносайт?

— Там, вон, уже просматривают! — буркнул Константин.

И вправду на поляне разворачивался жуткий кастинг. Обнажённых невольников, не снимая и даже не ослабив дикарских вязков, бандиты выстроили в длинную шеренгу. О, чёрт, как же неудачно их расставили, — подумал гетман, — обязательно кто-нибудь слопает шальную пулю!..

Один из бандитов глумливо хохотнул.

— Хороши! Может, позабавимся, Антоныч?

Бритый здоровяк, болтая пистолетами в петельках-кобурах, прошёлся вдоль горемычного строя.

— Позабавимся... А ты, морда, чего скрипишь зубами?! — остановился он перед парнем с гордым, независимым выражением лица. — Недоволен режимом содержания? Так это мы сейчас поправим! Через оглоблю перегнём да пройдёмся сзади по очереди...

Носок его мокасина врезался молодому человеку в пах, вызвав до того противный хруст, что гетману через сотню метров передалась его жуткая боль, аж ноги вывернуло наизнанку. Парень каким-то запредельным усилием подавил истошный крик, лишь простонал и завалился на колени, увлекая скованного с ним невольника.

— Вот так-то лучше! — заржал здоровяк Антоныч, явный главарь, и обернулся к давешнему 'другу игрищ и забав'. — Ты хотел позабавиться, Моня? Давай, брателло, подходи!

— Не, Антоныч, мне бы бабу...

— Ба-бу-бы... — подражая неандертальцу, проговорил главарь, больно сдавил грудь одной из невольниц и брезгливо поморщился. — Провоняли, засранки, до костей, аж воротит!

— Антоныч, — не унимался 'забавник', — надо бы хоть эту вредную сучку уму-разуму поучить, как считаешь, а? Мы ведь её так ни разу и не трахнули.

— Ну, разве что её... Мужики, — подозвал он возниц, — канистру воды притащите! Сейчас подружки отмоют эту тварь, да разомнёмся с дороги...

Бандиты гадостно захохотали, и сразу несколько грязных лап потянулись к худенькой симпатичной брюнетке лет от силы девятнадцати. Честно признаться, гетман и сам давно выделил её из среды невольниц — до того жгуче пылали ненавидящие глаза стройной чернавки. А сейчас на месте зарыдавшей в голос и отчаянно забившейся девчонки вдруг представил свою Алину. И задал координаты цели старому доброму АКМС — этот самый Антоныч, главарь. Вторым пойдёт 'забавник' Моня. Не бойся, девочка, над тобой не успеют надругаться! Чего бы другого, так оно и ладно, а прицельно бить из автомата гетман Александр Твердохлеб умеет — дай Бог каждому!..

— Саня, — тронул его за плечо дозорный, — что-то мне вон тот хмырь перестал нравиться. Учитывая то, что у него в руках.

— Это который? — гетман не сразу отвлёкся от лицезрения процесса подготовки группового изнасилования.

— Да вон тот, у телег, похожий на олигофрена, коричневый лапсердак на нём ещё.

— Лапсердак... — задумчиво пробормотал он и поднёс к глазам бинокль, дабы в мелких деталях рассмотреть бандита, и впрямь похожего лицом на недоноска, который, парясь в пиджаке, сосредоточенно сжимал в лапищах коробку из тёмно-коричневого пластика размером с допотопный телефонный аппарат системы 'барышня, Смольный мне!'. — Я бы даже сказал, не просто лапсердак, но лепень...

— Чего? — не понял Константин.

— Лепень, клифт, сюртук...

Клифт парижский от Диора,

Ломаный картуз...

Ой, кому-то будет цорес,

Ой, бубновый туз!

Дозорный больше не перебивал. Он точно знал — двенадцать лет не прошли даром, — что гетман, вроде бы придурковато балагуря, до предела сконцентрирован.

— Значит, говоришь, хмырь тебе перестал нравиться... Хм, чему я лично удивлён, хмырь-то ведь симпатичный! Гладенький, ладненький, кругленький, пухленький, щёчки, губки у него, да и принаряжен, ты гляди, с подвыпердом... Но вот содержимое шаловливых его ручонок и впрямь не вызывает всплеска положительных эмоций. По той простой причине, что в ручонках у него ни что иное, как... Что за херня, блин, не пойму!

— Да подрывная машинка это, Саныч, — снисходительно пояснил генеральный дозорный. — Чего в ней такого непонятного?

— Да я учил, Марь Ивановна, честное слово, учил! Просто забыл... Ладно, каюсь, поймал ты меня, можно сказать, уел боевого командира! Пусть будет подрывная машинка, я вот только попробую случайно угадать её модель. КПМ-2м, верно?

— В шпаргалку заглядывал? — усмехнулся добродушный гигант и подтвердил. — Она самая и есть.

— Странно, что об этом знаешь ты, агроном по образованию, специалист по некоторым видам марсианской флоры, — съязвил в ответ гетман и продолжил тоном записного резонёра. — Подрывная машинка КПМ-2м суть остро отточенное оружие идеологической диверсии. Советские граждане, усмотрев таковую в потных лапах империалистических хищников, прежде всего обязаны оценить складывающуюся обстановку в свете вечно живой марксистско-ленинской идеи... А я что-то ни хрена не могу этого сделать!

— Плохо учился в автошколе?

— Я? Отнюдь! Ключ на старт, руль на себя, газ до полика... — болтая ни о чём, бывалый гетман продолжал пристально вглядываться в почему-то пока мало понятную ему объективную реальность поляны-проплешины. — Эх, дружище Костик, скажу тебе без ложной скромности, в хитросплетениях теории марксизма-ленинизма (заметь, кстати, не твоего марсизма, а марксизма!) я ориентируюсь не хуже, чем проктолог — в прямой кишке больного воспалением лёгких. Три источника марксизма, три составные части оного, закон единства и борьбы противоположностей, закон отрицания отрицания, закон перехода количественных изменений в качественные, закон Ома для участка цепи... Цепи, ёханый бабай, цепи! А где здесь цепь?!

— Да вон, гляди, ноги рабов цепями связаны, — резонно заметил Константин.

— В немеркнущем свете марксистско-ленинской идеи, товарищ генеральный дозорный, это ещё никакие не рабы. Это покамест лица, насильственно лишённые свободы и перевозимые либо под заказ рабовладельцев, либо для продажи на невольничьих рынках, своего рода живой товар. И цепи, тут ты прав, на них имеются... Но где, блин, цепь из проводов с низким коэффициентом электрического сопротивления?! Где цепь, посредством которой любезная твоему сердцу подрывная машинка не только в цивилизованных странах, но и в какой-нибудь занюханной Зимбабве соединяется с одним или многими зарядами взрывчатого вещества, где она, мать её за четырнадцать колен Израилевых?!

— Так, может, она радиоуправляемая? — предположил дозорный.

— Ну, тогда уж радиоуправляющая, — поправил гетман. — К слову, откуда такая осведомлённость в средствах и методах идеологической диверсии? Ну да ладно, агент марсианской разведки, песенка твоя всё равно спета, так что открою тебе главную нашу военную и государственную тайну: существовали и такие, вызывающие подрыв заряда с помощью радиокоманды. Что примечательно, даже поступали на вооружение не только сугубо засекреченных зондеркоманд, но и доходили порой до простых смертных — войсковых сапёров и разведчиков. Правда, эксплуатационной надежностью на поле боя не отличались.

— Это почему же?

— Ах, вот, значит, как ловко выпытывают нужную информацию марсианские шпионы! Будем знать... Что ж, нам скрывать нечего, кроме нетрудовых доходов и сексуальной ориентации. Не отличались они эксплуатационной надёжностью по причине развязанной империалистическими хищниками классовой радиоэлектронной борьбы. В условиях массированной постановки помех враждующими сторонами радиоимпульс мог оказаться искажённым либо вовсе не поступить на приёмник, совмещённый со взрывателем заряда... Записал? Молодец! Но не спеши передавать шпионские сведения своим, с позволения сказать, хозяевам. Беда в том, что радиоуправляющие подрывные машинки были похожи на эту не более, чем наш Док — на певицу Сару Семендуеву, более известную как Жасмин. Значит, наша — в смысле, этого хмыря, — машинка точно не из их почтенного семейства. КПМ-2м, которую мы с тобой имеем несчастье лицезреть, способна вызвать взрыв — да и то лишь в узком диапазоне температур от плюс тысячи до минус тысячи градусов по шкале товарища Андерса Цельсия — только путём передачи инициирующего электрического импульса через сталистые провода в плотной полимерной оплётке.

— А без них... — начал было Константин.

Но гетман перебил.

— А без участия означенных передача тока, да, возможна, но лишь в принципе. Иначе на кой бы хрен было опутывать матушку Землю и квартиры обывателей паутиной этих самых проводов? Говорят, такими фокусами грешил сербский гений Никола Тесла, за что был заживо сожжён мракобесами из Ку-клукс-клана. И поделом ему! Потому что у нас, в условиях социалистического реализма, подобным фантазиям тоже не место. Если электричество, то только через провода, и никаких там управляемых молний, телекинеза, магических заклинаний, волн информационного поля Вселенной, икс-лучей, гарнитуры BlueTooth... А где у этой хрени провода?!

Костя, до того глядевший на гетмана, как на блаженного, вынужден был признать.

— Нету.

— Вот то-то и оно, что нету!

— Слушай, а может, это не рабочая машинка, а, так сказать, средство психологического воздействия на невольников?

— Окстись, господин генеральный дозорный! Погляди на этих бедолаг — на чью там психику воздействовать?! И средство-то массой далеко не в двести граммов, а ты обрати внимание, как этот обормот его баюкает — с младенцем-последышем так бережно не обращаются... Нет, брат, что-то там внутри однозначно имеется, и это 'что-то', голову Рязанца даю на отсечение, суть ни что иное, как радиопередатчик, который, вопреки положениям серенькой книжицы 'Руководство по подрывным работам', какая-то работорговая сволочь туда самовольно засунула. КПМ-2м ведь что у нас, здесь, на Земле, что у вас, на Марсе, суть обычная динамо-машина. Внутри неё жёстко установлена труба статора. Кривая ручка же, которую вращает террорист перед тем, как выжать кнопку взрыва, суть приводная часть подвижного ротора, он же якорь, как называл его пламенный борец за свободу рабов товарищ Спартак. А кнопка, будучи утоплена, замыкает собой электрическую цепь. Что до нашей конкретной машинки, то, как мне кажется, её батарея запитывает передатчик, кнопка служит для включения оного, радиосигнал при этом поступает на приёмник, запускающий взрыватель заряда. И вот тогда, друг мой любезный, происходит большой бах, или, как выражаются простолюдины, детонация с быстрым распространением в пространстве продуктов взрывной химической реакции, частей корпуса заряда и специальных поражающих элементов в виде гаек, болтов, гвоздей, иголок, насечённой проволоки, металлических пластинок, буде таковые заблаговременно подготовлены в центре идеологической диверсии. Успел записать на подкорку? Молодца! Хорошо вас там готовят, по-настоящему, по-марсиански...

— Я давно заметил, Саныч, — усмехнулся Елизаров, — что ты как-то по-особенному относишься к Марсу.

— Гей-гей, хлопчик, ну-ка, осади назад! — пусть шёпотом, но всё-таки прикрикнул гетман. — Знаем мы ваши шпионские штучки-дрючки! Сейчас начнётся: 'А не хотел бы ты, такой-сякой, послужить делу мира в Солнечной системе, оказать, так сказать, небольшую услугу конфиденциальным порядком да за соответствующее вознаграждение?'.. Всё, господин в тёмных очках, тема Марса закрыта, и баста! Вернёмся к нашим дорогим пришельцам...

— В смысле — инопланетянам?

— В смысле — пришельцам из приснопамятных рабовладельческих времён... Славян! — гетман подозвал Рязанца. — Передай-ка свою винтовочку господину генеральному дозорному, а у него возьми на время автомат. Костик, сейчас Серёга подтянет братву, и будем мочить этих красавцев. Твоя персональная цель — хмырь-подрывник. Задача: попасть ему аккурат в кисть, а ещё лучше, если прямо в большой палец на кнопке номер один, благо террорист самой судьбой повёрнут к нам с тобой анфас. Твой выстрел первый, в паузе между моим счётом 'один' и 'ноль'.

— Как бы в агонии рефлекторно кнопку не выжал, — проявил небеспочвенное беспокойство раскрытый агент марсианской разведки.

— Если точно засадишь, у него палец не кнопку взрыва выжмет, а позвоночник из организма. Не промажешь?

— Не умею, — коротко бросил в ответ Константин.

— Да ладно! — изумился гетман. — Не умеешь стрелять из снайперской винтовки?!

— Не умею из неё промахиваться.

— Ах, вот так, да? Ну, что ж, оно и ладно...

При этом на поляне было далеко не всё так ладно, будь оно неладно! Бандиты особенным — удобным для сексуального насилия — способом связали юную смуглянку и теперь кучно суетились вокруг неё, распределяя очерёдность. Первым был самоназначен бритый здоровяк, а вот касательно последующих номеров мнения разделились, и это давало спасителям хоть какой-то выигрыш во времени. Остальным невольникам бандиты ослабили путы, раздали по краюхе серого хлеба и всей толпой отвели в тень опушки, подальше от места предстоящей 'забавы', оставив их под охраной лишь двоих возниц, как понял гетман, бесправных 'мужиков' в криминальной иерархии.

Девушка давно не кричала и не пыталась сопротивляться. Казалось, силы и решимость окончательно оставили её, и на ногах — точнее, в позе собаки, опустившейся на передние лапы — она держится лишь за счёт хитрой системы вязков-распорок, которую бандиты сейчас использовали явно не впервые...

Главарю Антонычу наконец, видимо, надоели разброд и шатания в собственном воинстве, он зашипел на подельников, ощутимо пнул одного из них, отогнал шагов на двадцать и остался один на один со страдалицей в своеобразной беседке из трёх чахлых кустиков бузины. Время было на исходе, и только гетман собрался вызвать по радио Богачёва, как его некстати отвлёк Константин.

— А ведь ты, Саныч, допустил серьёзную ошибку.

— Чего? Какую ещё ошибку?!

— Диапазона температур от плюс тысячи до минус тысячи градусов по Цельсию не бывает, абсолютный ноль — всего-навсего двести семьдесят три.

— Ты чего, тронулся, дружище?! — опешил гетман.

Главарь не торопил события — видимо имел проблемы с потенцией, — отхлебнул из фляги и присел с сигаретой в зубах у распластанной наложницы, что отсрочило кульминацию действа ещё на несколько минут. К исходу первой из них гетман вспомнил свой недавний перл о температурном режиме работы подрывной машинки.

— Не бывает тысячи, говоришь? — усмехнулся он, выводя в одну линию прорезь автоматного целика, мушку и левое ухо главаря, удачно развернувшегося профилем к огневой точке. — Может, у вас там, на Марсе, и не бывает, а у нас сколько Родина прикажет, столько на-гора и выдадим, спасибо за то дорогому товарищу Андерсу Цельсию, великому шведскому ученому и гуманисту, бескомпромиссному борцу за право человека на достойный труд, полноценный отдых и стабильно высокую температуру тела... И где, блин, наши доблестные войска?!

— Да здесь мы давно! — раздался голос Богачёва в головном динамике. — Станцию отключать нужно, ваше величество, а то мы уже полчаса слушаем ваш проникновенный монолог и аж охуе... хм, умиляемся. Слушай, а Костик-то каков!

— Я теперь не 'ваше величество', а Робин Гуд из Шервудского леса, защитник бедных и обездоленных, сейчас стану отнимать имущество у зловредных богатеев. Что же до пресловутого Костика... Воистину, как справедливо заметила героиня фильма 'Бриллиантовая рука', все эти годы умело маскировался под порядочного человека. Но Робин Гуд, по совместительству оперуполномоченный контрразведки, вывел его на чистую воду, теперь не отвертится! Не побоюсь сказать...

— А я не побоюсь сказать, — перебил Серёга, — что если ты ещё пару минут побренчишь языком, этот лысый пиз... хм, потерпевший начнёт трахать девчонку.

— Он мой! — отрезал гетман.

— Он-мой, она-моя, оно-моё, первый класс церковно-приходской школы, — прошелестел в эфире голосок Алины.

— Хм-хм-хм! — супруг насилу сдержал окрик возмущения. — Сергей Валентиныч, ты, как я погляжу, провёл полную мобилизацию... Марш отсюда, авантюристка хренова!

— Да я в лагере, — ничтоже сумняшеся ответила супруга.

Вернее, соврала. Потому что в эфире объявился ещё один голосок:

— Па, мы тихо-тихо посидим!

— Мобилизация тотальная... Алёнушка, ты часом фаустпатрончиком не запаслась? Возьми, детка, пожалуйста, маму за ручку, — проговорил гетман елейным тоном, а потом хоть тихо, но всё-таки рявкнул, — и марш отсюда на ху... хм, в лагерь! Никоненко, сопроводить обеих!.. Внимание, на огневом рубеже!

В последующие секунды гетман чётко и вопреки обыкновению лаконично уточнил задачу стрелкам, в том числе назначил Богачёва, Кочиева и Шадиева в группу зачистки, и повёл обратный отсчёт. На паузе между 'один' и 'ноль' под боком у него громыхнула снайперская винтовка. Практически одновременно, как и требовалось, ударил слитный залп казачьих автоматов. Сам оглушённый, гетман выстрелил в амбала — кстати говоря, оказался последним — и тут же заорал:

— Рабы, ложись!!! Не двигаться!

Теперь немедля, пока работорговцы не пришли в себя, следовало атаковать и провести зачистку уцелевших. Возможно уцелевших. С малой долей вероятности...

— Очередями — по верхушкам! Зачистка, вперёд!

Автоматы оставшихся на огневой позиции забили не переставая. Наверное, не многие, даже величайшие герои и полнейшие дебилы, рискнули бы поднять головы при столь плотной канонаде прикрытия. Богачёв, Шадиев и Кочиев, лучшие спринтеры и рукопашники, вооружённые пистолетами и ножами, пригнувшись и петляя на бегу между стволами и кустарником, бросились на поляну. Собственно, прямой надобности в их маневрах не было — ответной стрельбы не велось, первые залпы оказались крайне эффективными, и уже спустя какую-то минуту новороссы осматривали поверженных злодеев, собирали их оружие, резали вязки на невольниках.

Главарь работорговцев, поражённый в голову, валялся рядом с залитой его же кровью и мозгами девушкой, сжимая в кулаке так и не пригодившееся естество. Обидная кончина! Гетман пнул его носком кроссовки.

— Вот она, судьба-то бродяжья: и жил, как распоследний х@й, и помер точно так же — вот только стоял, казалось бы, и тут же опал гофрированным шлангом, — он сплюнул на размозжённый череп главного бандита и сквозь зубы озвучил давешнее своё умозаключение. — Тот, кто посадил в зиндан раба, тем самым подвесил меч праведного возмездия над собственной постелью, — и уточнил. — На тонкой паутинке.

Не успел воспользоваться своей непонятной машинкой и подрывник в коричневом лапсердаке — тяжеленная винтовочная пуля разворотила его горемычный организм на уровне диафрагмы. И поделом, блин! Нечего тут быковать!.. Не многим лучше выглядели прочие бандиты. Больше ради порядка, чем опасаясь выстрела в спину или броска гранаты, буде кто из них всего лишь ранен, гетман собрался было распорядиться произвести по контрольному выстрелу, но после секундного колебания решил не проявлять излишней жестокости на виду у невольников — им и без того досталось выше крыши — двоих амазонок, так, конечно же, и поспешивших выполнить его приказ: убраться в тыл. Между прочим, не простой какой-нибудь, а боевой приказ, за что вдвойне заслуживали самых искренних матюгов.

Девы-воительницы, горестно покачивая головами, во все глаза рассматривали плотный табунок обнажённых, мало что понимающих, ошарашенных людей.

— Интересно? — ухмыльнулся гетман. — Ниже пояса не подглядывать!

— А сам... — начала было Алина.

— А сам я, — прошипел он, — кажется, приказал двум разгильдяйкам убраться в лагерь! Марш отсюда, пока палку не выломал! Никоненко, увести! — распорядился он. — Внимание всем! Невольники, вас тоже касается. Очистить поляну, укрыться за деревьями!

Казалось, первым разобрался в том, что он задумал, Елизаров.

— Пойдёшь, Саныч? — покачал головой гигант дозорный. — С одной стороны, оно, конечно, да... А с другой, на фига нам эти телеги провонявшие? Взорвём их здесь же, и всего делов.

— Угу, взорвём, — нахмурился гетман, сбрасывая китель. — И впрямь делов на медный грош. Дока, вон, попросим пособить, он у нас знатный фейерверкер, их в мединститутах учат... А невольников обрядим в симпатичные травяные юбочки, накормим святым духом пополам с толчёной корой дуба и отправим по домам не гужевым транспортом, а пешим порядком. Кстати, о лошадиной составляющей гужевого транспорта... Беслан, Рязанец, Грек! Как возвращусь, распряжёте бандитские шарабаны, только не портите упряжь. Отведёте коней в лагерь и сдадите дяде Коле, он разберётся.

Костик тем временем задумчиво чесал потылицу.

— Да, Саныч, твоя правда. Вот не было нам печали... Я — с тобой!

— И я! — подбежал к друзьям Серёга. — Только просветите, чего надумали.

Вид гетмана, стягивающего тельняшку, настроил его на саркастический лад.

— Решил отведать рабской доли, Старый? Или сочных рабских прелестей?

— Не юродствуй! — остановил его Константин. — Телеги он собрался разминировать, — и кивнул на машинку, мирно распластавшуюся в метре от останков подрывника.

— Да я уже и сам понял, — отмахнулся Серёга. — Потому повторяю: иду с вами!

— Идёшь с Костиком, — умерил его пыл гетман и указал на ряд дубков. — Не особенно далеко, вон за те деревца.

— Старый...

— Не сметь! Не возражать! Не потерплю! Ишь, устроили демократическое словоблудие! Пошли отсюда!

— Всё сказал? — набычился Серёга. — В пятак здесь желаешь получить, или отойдём за деревца, а, Робин Гуд из прифронтового леса?

Тут гетман, разряжая обстановку, припомнил старый анекдот.

— Пушкин у Чёрной Речки панибратски хлопнул Дантеса по плечу: 'Да что нам, право же, стреляться, мсье?! Давайте-ка мы лучше по-простому, по-мужски — на кулачках!' Хоронили поэта в закрытом гробу...

— Право же, очень смешно, — издевательски поаплодировал Сергей.

— Право же, всё, хватит, проехали! — вынес резюме гетман. — Иду я. Один! Вы за меня отстрелялись ночью, теперь моя очередь. Пока работаю, ты за командира, брат Костик за комиссара. Не обижайтесь!

— Знаешь, где обиженных содержат, Старый? В 'петушатнике'!.. Ладно, о чём с тобой, народным героем, толковать? Иди, зарабатывай орден Замужества!

Я всё равно паду на той,

На той далёкой, на Гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной...

— Ни пуха, Саныч, — пожелал гетману, увлекая Богачёва, Константин.

— Идите уже к чёрту! — отмахнулся тот.

И вдруг в его душе ворчливо тявкнул вислоухий пёс-хранитель:

— Право же, так их, так их! Ты посмотри, распустились! Ни тебе крепкой воинской дисциплины, ни образцового уставного порядка, только пьянство, дедовщина, волюнтаризм да коррупция! Хотя спел он душевно, я аж чуть не прослезился...

И гетман тут же позабыл о Богачёве, с которым ему, право же, бывало порою совсем не легко.

— Здорово, барбос, дружище моё длинноухое! — искренне обрадовался он. — Рассуждаешь, как проверяющий из вышестоящего штаба! Хотя, если подумать, так оно и есть... Как сам, как Старец-Учитель? Кстати, давно хочу спросить: почему, когда мы у него гостили, тебя так и не увидели?

— Молод ты ещё, полкан, дружище моё короткоухое, очень многого в жизни не видел, пусть даже считаешь, что она у тебя — вторая в бесконечной череде себе подобных. Это — во-первых. А во-вторых, сидел в гостях сначала как чурбан: 'Так точно, Господи! Никак нет, Господи! Разрешите идти, Господи?!'.. Зато потом разошёлся, будто подвыпивший топ-менеджер: 'Я! Да я! Лично я!'..

— Лично я позже извинился, — вздохнул пристыженный гетман.

— Ладно, не убивайся, извинения приняты. Да и было бы на кого, дурака, обижаться... Ах, да, совсем забыл, обиженные — в петушатнике! Вот уж кто бы мог подумать?! Что вы, люди, за люди такие, ей-Хозяину?!.. Да, что же вы, люди, такое? Мы, сам уже знаешь, обижаться не умеем, это дело только вам свойственно. А нас если что и беспокоит, так это...

— Блохи?

— Ну и челове-е-ек! — возмущённо потряс ушами ангел. — Ему толкуют про высокую Истину, про жажду познания Мира, а он о чём думает?! О блохах!.. Хотя, полкан, надо признать, что ты отчасти прав — и блохи беспокоят тоже. Достали, сволочи!

— Искренне сочувствую, дружище!

— Ай, спасибо! — захихикал тот. — Ай, уважил! Ай, как же мы тронуты!

— Ладно, хватит прикалываться! Слушай, что-то меня тоже пробрал зуд познания. В этой связи растолкуй, пожалуйста, барбосик, одну вещь. С час назад подошёл ко мне один наш человек...

Но гетман не договорил, хранитель перебил его.

— Погоди, полканчик, не забивай голову ерундой перед серьёзным делом, всему своё время, дойдём и до твоего Грека.

— А ты откуда знаешь, что это был Грек?! И что он вообще Грек... Ах, да, конечно, кому же ещё знать?!.. Ладно, спасибо, понял, буду ждать. А под 'серьёзным делом' ты подразумеваешь взрывчатку в фургонах, так?

— 'Так! Так! Так!' — ответил пулемёт, — снова захихикал лукавый ангелочек.

— Так, значит, взрывчатка всё-таки имеется... — задумчиво проговорил гетман.

— А ты чего ждал — мармелада в шоколаде? Наберут в армию от сохи и мучаются потом с ними, дуроломами... Хочешь анекдот в тему?

— Что ж, давай.

— Старенький он, правда, ну да ничего, ты-то молодой у нас! Вышвырнули, значит, из вертолёта твоего брата-десантника, летит он, а за что дёргать, дабы парашют раскрылся, после пинка под зад позабыл напрочь. И тут мимо него — причём вверх — другой вояка летит. Он кричит: 'Эй, друг, за что надо дёргать?!' А тот ему: 'Не знаю, я — сапёр'... Смешно?

— До колик в животе!

У гетмана и впрямь покалывало в животе. Во всяком случае, какие-то мурашки там присутствовали точно...

— Ну и прекрасно, что присутствуют, — ангел явно прочитал даже не мысли его, но ощущения. Хорошо их Там всё-таки учат... — Ремесло сапёра осторожности требует, сосредоточенности, сноровки, а ты мало того, что дилетант, так ещё расслабился, раздухарился, как таксист перед смазливой бабой. Иди, полкан, работай, да с оглядкой!

— Пойду, — буркнул полкан/полковник. — Оно там хоть не ё...?

— Может и 'ё...', для того предназначено.

— И что?..

— И ничего! — расхохотался пёс-хранитель. — Мне откуда знать?! Я десантник, это ты у нас сапёр Божьей споспешествующей милостью!

— Болтун ты!

— Сам не лучше! Иди, ничего такого уж особенного там нет, всё тебе так или иначе знакомо, хм, по прошлой жизни. А не разберёшься в чём, звони покойному Шамилю Басаеву, он в подрывных работах знает толк, уж растолкует... Иди, ни пуха тебе, ни пера!

— К чёрту! — машинально брякнул гетман.

И, лишь захлопнув двери в душу, понял, какую тем самым отморозил глупость — кого именно и куда послал... Да ладно, сами разберутся, кому куда идти! Ангел же — и впрямь хранитель! — оказался неплохим психологом. Слегка отвлёк. Слегка развлёк. Слегка успокоил насчёт убойной информации Грека — может быть, действительно не так оно и страшно, как с перепугу расписал Петропуло?.. Напомнил об осторожности, и это, ох, как важно, если учесть фатальные последствия ошибки, даже простой небрежности. А то гетман вправду слишком уж разошёлся... Вселил уверенность в собственных силах, но главное — в том, что с тобой ещё и Сила Высшая, твой Господь! Господь с тобой, мол, господин полковник, иди, дерзай, трудись в поте лица, раз уж подставил выю под ярмо рядового солдата инженерных войск...

И гетман пошёл.

В смысле — приступил к работе.

Для начала огляделся и с чувством глубокого удовлетворения не обнаружил на открытом пространстве поляны ни единого живого организма. Ну, может быть, червяк в отсутствие дождя к земле присох, улитка в колее села на 'пузо', как заморский джип в нашем чернозёмном захолустье, комар совершил вынужденную посадку в результате малокровия... До лампочки! Было ведь объявлено — все вон!..

Затем потуже затянул бандану, чтобы струйки едкого пота не проложили русла через столь необходимые сапёру глаза, аккуратно пристроил в тени куста китель, сложил поверх него тельняшку, автомат, пистолет 'Гюрза', любимый револьвер 'Чешска збройовка' модели 'Гранд', весь носимый запас патронов и гранат, флягу, кинжал, стреляющий нож разведчика, телефон-радиостанцию, ремень, допотопный Parker, зажигалку Zippo, перстень, часы, даже золотую цепь разом со стальной, несущей на себе смертоубийственный нательный крест, то бишь всё, что так или иначе содержало металл и малейший намёк на электронику. Благо ещё, насколько себя помнил, осколков, золотых зубов и вживлённых микрочипов в организме не носил, в противном случае избавиться на время от электрического и магнитного полей было бы куда сложнее.

А сделать это следовало кровь из носу! Давным-давно, ещё в присной памяти Рязанском воздушно-десантном командном училище, будущий гетман с отличием усвоил курс инженерной подготовки. После, в ипостаси кадрового офицера, вдоль и поперёк исколесил (излетал, избегал, изошёл, исползал) кровавый 'горячий пояс'. И пусть даже не столь уж часто занимался ремеслом сапёра — специалистов без него хватало, — мог ещё дать фору всем своим сегодняшним друзьям-соратникам. И хорошо запомнил в своё время рассказ ветерана минной войны в Республике (тогда ещё Демократической) Афганистан: в толщу карниза, служащего основанием горной дороги-серпантина, заложена тонна аммонала, а сверху этой сумасшедшей тонны затаилась, чуть присыпана гравием для маскировки, небольшая мина 'импортного' производства. И хитроумный её взрыватель, причём не менее импортный, срабатывает от чего угодно — от наклона по отношению к земной поверхности, от содрогания грунта, наличия вблизи источника электричества, изменений в магнитном поле, колебаний атмосферного давления, перепадов температуры, присутствия выхлопных газов... дурацких мыслей, порчи, сглаза, приворота, геморроя, насморка, похмельного синдрома, наркотической зависимости, систематического нарушения сапёром положений Дисциплинарного Устава Вооруженных Сил Союза ССР, равно как и Российской Федерации. Потому весь лишний металл — за исключением материала своего характера! — гетман на всякий пожарный оставил под кустом, взял с собой лишь метательный нож из крепчайшей керамики, с кончиком лезвия, заточенным чуть ли не до размеров молекулы, да и то не самой жирной...

Дурацкие же мысли... Мысли, да, присутствовали.

Например, мысль о том, что серьёзное испытание номер три, если считать за первое переполох с прямым участием Алины, а за второе только-только отгремевший бой, имеет место быть как раз сейчас. Удар по мозгам гетман получил от Грека. А значит, впереди блаженная релаксация — происшествие со знаком плюс. Если доживёт...

Мысль о том, что только полный идиот, мужчина уж чересчур нетрадиционной сексуальной ориентации либо пиротехник с маниакальными наклонностями стал бы, пока другие забавляются по-женски, холить и лелеять в руках потасканную подрывную машинку, между прочим, далеко не лёгкую. Больше того, напрочь лишенную признаков пола... Значит, для чего-то она нужна. А для чего, если не для подрыва заряда?! Ну, разве что орехов ею наколоть...

Мысль о том, что, раз машинка присутствует и делает это — с огромной вероятностью — ради применения самое себя по прямому штатному предназначению, а проводов как не имело места быть до атаки на работорговцев, так не имеет и сейчас, подрыв заряда (зарядов) с ещё большей вероятностью предполагается (предполагалось!) произвести с помощью радиосигнала. А значит, какой-то работорговый Левша воткнул передатчик под крышку. Нет, правда, ну не сволочь, а?!..

Мысль о том, что взрывчатка явно спрятана в возках. И то сказать, не на себя же её поместили потерпевшие в виде поясов шахида. Хотя проверить стоит... И тем более не на обнажённых невольников! Хотя проверить их, особенно женскую составляющую, уж тем более стоит...

Мысль о том — и это самое, пожалуй, неприятное! — что радиоуправляемые взрывные устройства нередко устанавливаются на неизвлекаемость и необезвреживаемость. И неприятность заключается вовсе не в сложности произнесения этих забубённых специальных терминов для русского человека, который, по укоренившейся традиции, неплохо провёл вчерашний вечер, но в самой сути понятий 'неизвлекаемость' и 'необезвреживаемость'...

Мысль о том, что время, невзирая на свою природную неоднозначность, всё-таки идёт вперёд, а это значит, что довольно мудрствовать лукаво... За работу!

И, наконец, о том, что если при написании слова 'работа' допустить всего-навсего пять грамматических ошибок, получится 'пьянка'...

Ну, всё, проехали! Вперёд, комбат! За ВДВ!

Зажав керамический нож в зубах, гетман со всем возможным вниманием осмотрел подрывную машинку, бессильно распластавшуюся в шаге от убитого подрывника. По виду самая обычная КПМ-2м, старая знакомая, за времяпрепровождение в компании которой он всегда имел отличную оценку в военном училище. Но, сучка такая, без проводов! Вон, даже клеммы заржавели... Но, сучка, со следами механического воздействия на головки болтов, зажимающих крышку. Вскрывали, это даже не вопрос! Вопрос — что именно оставили на память. Во-первых, передатчик, тут к гадалке не ходи. А вот во-вторых... Во-вторых, вероятнее всего, капкан для любопытного полковника казачьих войск.

Гетман, дабы не испытывать долготерпение судьбы, поумерил болезненное любопытство и не стал снимать крышку, ограничился тем, что извлёк из гнезда ручку динамо и забросил подальше в кусты. Цепь батареи-накопителя обычной КПМ-2м при этом безвозвратно размыкается, и жми потом на кнопку взрыва хоть до синевы в глазах. Обычной КПМ-2м! А как обстоит дело с этой, доработанной?.. Ладно, будем живы — разберёмся!

Истово перекрестив себя и машинку, гетман остриём ножа проверил бандита на 'живость', хотя точно знал, что друзья с автоматами страхуют из опушки от любых враждебных поползновений, после чего со всей возможной осторожностью проник внутрь ближнего к нему возка. И моментально пожалел о том, что Абсолют снабдил его обонянием. Ей-богу, хоть бы орган насморка прибавил! Или встроенный противогаз... Торговцы живым товаром явно лишили невольников священного права на более или менее пристойное отправление естественных надобностей. Ни тебе перекурить, ни оправиться! Если верить величайшим социологам Энгельсу и Моргану, рабовладельцы и работорговцы, в своё время произойдя напрямую, без какой-либо демократической прокладки, от дикарей первобытных общин, ещё не знали, что такое человеколюбие и гуманизм. И позже не удосужились. И теперь уж точно не узнают! Потому что процесс познания характерен только для функционирующего — живого! — мозга. Способность же мозга сохраняться живым, а значит, должным образом функционировать, обратно пропорциональна массе, конфигурации, скорости полёта и глубине проникновения в него оболочечной пули калибром 7,62 мм...

Стараясь через раз дышать и мастерски, точно участник ралли-рейда, лавируя между коричневых разводов, куч и луж в тумане обволакивающего смрада, гетман довольно быстро — ещё до неминуемого погружения в отвратную нирвану — обнаружил искомые предметы. Аж восемь штук! Куда, к чёрту, столько?!.. Восемь знакомых как по прошлой, так и в новой уже жизни, густо промасленных брикетов грязно-апельсинового колера. Восемь килограммовых шашек ПВВ-4, того самого печально знаменитого пластита, что досужие хроникёры упорно именуют пластиДом, приписывая этой 'чудо-взрывчатке' немыслимые боевые свойства. К примеру, будто бы одним таким брикетом можно заменить вагон тротила. Или даже тола. Не говоря уже о тринитротолуоле... В связи с этим 'вагоном' гетмана всегда мучил дилетантский вопрос: на кой, интересно, ляд мистер Оппенгеймер со товарищи мудрил над ядерным боеприпасом и на кой чёрт спонсоры атомного проекта в лице правительства и конгресса США выделяли под это дело колоссальные средства? Взяли бы мешок пластиДа, вот и вся недолга! Впрочем, откуда им знать о запредельной боевой мощи означенного? Они ведь — не Татьяна Миткова и не 'собственные фронтовые корреспонденты эН-н-н-нТВ!'... Всё, хватит умничать, Сапёр всея Руси споспешествующей Господней милостью!

Встретив старых знакомых, рассредоточенных вдоль обоих бортов фургона, гетман облегченно выдохнул... о чём сразу же и пожалел, потому что за выдохом, согласно всем законам нынешнего бытия, от Драконта с Хаммурапи до Ома и Джоуля-Ленца, следует вдох... И 'облегчился' он вовсе не по причине противоестественной любви к плотной, консистенции хорошего шербета, смеси гексогена с пластификатором, но лишь потому, что сразу, без долгих поисков обнаружил ни коим образом не замаскированную сеть боевиков. Не подпольную сеть боевиков Шамиля Басаева, вовсе нет! Сеть 'боевиков', то есть шашек взрывчатого вещества, соединенных со взрывателем бескапсюльным способом, при помощи единого длинного отрезка детонирующего шнура.

Пробежав взглядом вдоль сети, гетман обнаружил на конце шнура странноватую коробочку, похожую на мыльницу, с отводом в виде известного ему с курсантских времён тёрочного воспламенителя, по-простому 'чиркалки', в который и был воткнут детонирующий шнур. До чего же просто, аж обидно! Мыльница явно служила приёмником радиосигнала от подрывной машинки, и если что теперь гетмана беспокоило, так это сам детонирующий шнур в ядовито-красной изолирующей оболочке. Для моментального подрыва его содержимого — флегматизированного взрывчатого вещества под названием тэн (тетранитропентаэритрит) — достаточно даже не искры, хватит и нагрева от трения тупым ножом. По счастью, нож у гетмана был — дай Бог каждому! Подставив первую попавшуюся щепку под шнур у самого воспламенителя, он разрезал взрывоопасную змейку одним сильным нажимом кончика лезвия, смотал его/её в бухту и зашвырнул подальше от возков, а совершенно бесполезные теперь брикеты пластита по-босяцки небрежно вытолкал ногами через задний борт.

Оставшиеся пять фургонов, заминированные тем же немудрящим побытом, гетман обезвредил за несколько минут. Раздумывая, какого дьявола бандиты столь щедро заложили взрывчатку — ведь одновременного подрыва такого количества пластита хватило бы на каждого из всадников сопровождения, то бишь на самое себя, а невольников вообще разметало бы на молекулы, — он, благодарение Богу, во-первых, не терял должной бдительности, а во-вторых, имел возможность лишний раз убедиться, что у человека, исповедующего активный образ жизни, ни один из ранее приобретённых навыков не пропадает втуне. И потому со стопроцентной эффективностью метнул нож в горло мужика-возницы, прятавшегося в хозяйственной фуре. Благо ещё, у того не было стрелкового оружия — видно, 'деловые' не особо доверяли 'мужикам'. Вытирая хищное жало клинка об его картуз, гетман тут же поклялся на чужой крови — уничтожать работорговцев без малейшего сомнения и жалости.

В той же хозяйственной фуре он, к своему глубокому удовлетворению, обнаружил большой запас крупы, тушёнки и сухарей, а главное, вполне добротной женской и мужской одежды — вероятно, как раз в этой упаковке невольники должны были из груза превратиться в товар. Пластит он перекидал в яму-выворотень у самой опушки. Мелькнула мысль — забрать брикеты с собой, но, к великому стыду своему, так и не смог вспомнить, взрывается или нет гексогеновая составляющая пластита от случайного прострела пулей, шального осколка либо термического воздействия огня. А ведь учил! Хотя уже давненько, в пятом классе...

Затем он, отыскав ручку, накрутил динамо подрывной машинки и выжал кнопку номер один. Как и ожидалось, в фургонах будто пацаны рванули новогодние петарды — сработали тёрочные воспламенители, вызвав детонацию обрезков шнура. Величайший Гетман всех времён и народов снова оказался прав! Всегда бы так. Ещё лет двести-триста. С хвостиком...

Для пущего эффекта в завершение своей геройской эпопеи он собрал отрезки детонирующего шнура в одну большую бухту, отмотал конец в пару метров длиной, прикурил сухую, как порох, сигарету и приставил её серединой к срезу. Активировав таким способом примитивную зажигательную трубку, сгрёб оставленную прежде амуницию и не спеша направился к друзьям-соратникам. Возможно, кто-то, наблюдая, как он движется вразвалочку, с ленцой, подумал бы — бравада. Ан нет! На занятиях по инженерной подготовке в незабвенном Рязанском училище в головы будущих офицеров гвардии небес намертво вбивалась аксиома: бежать на подрывных работах смерти подобно, как бы жутко ни шипел за вашей спиной огнепроводный шнур (он же 'бикфордов' до Первой мировой войны). Нельзя, даже если очень-очень хочется (в туалет, кушать, спать, демобилизоваться, срочно законспектировать все до единого первоисточники марксизма-ленинизма, посмотреть реалити-шоу 'Дом'-2, отзвониться любимой девушке, просто тупо бежать подальше от смертоносной конструкции). Нельзя этого делать, и всё тут! Нельзя, потому что внимание бегущего сосредоточено лишь на самом процессе бега и его конечной цели. Нельзя, потому что так запросто можно толкнуть товарища, занятого другим зарядом, оборвать провод, а то и замаскированную растяжку мины, в том числе — своей же. Можно лишь в одном случае — под вражеским обстрелом. Да и то короткими перебежками от укрытия к укрытию...

На исходе третьей минуты, когда 'сапёр Господней несказанной милостью' уже взялся было от напряжения почёсывать всяческие задние места, от затылка до заднего места, флегматизированный тэн шнура наконец сдетонировал, то есть, говоря строго профессиональным языком, бабахнул. Гетман расслабился, присел на пень, выкурил сигарету в несколько 'взрослых' затяжек и надменно оглядел подтянувшихся к нему подданных разом с обретшими свободу невольниками.

— Всё, дорогие дамы и господа, кина больше не будет, финита — бля! — комедия. Спасибо за внимание!

— Бурные, продолжительные аплодисменты! — ухмыльнулся Богачёв. — Восторженные толпы просят русского виртуоза Александра Гетмана сыграть на бис!

— Перетопчутся! Виртуоза ждут в 'Ла Скала'. За автографами подходить по одному, не толпиться, пухлые конверты, цветы, шампанское и девочек попрошу в гримёрную! К слову, о девочках, — гетман обратился к спасённым невольникам. — Дам и господ, счастливо примкнувших к нам полчаса назад, попрошу подойти ближе и выстроиться в две шеренги! — но когда не в меру обнажённая толпа начала было выполнять команду, изменил решение выступить с пламенной речью. — Хм, пожалуй, будет выглядеть слишком пикантно. Отставить построение! Сделаем так...

И стало так: несостоявшиеся рабы в сопровождении Карапета Даниляна потянулись к лагерю, хозяйственные медработники взялись рыться в грузовой фуре и вызывать по радио коневода Архипова, дабы вернул лошадок — отогнать транспортные шарабаны, о чём полчаса назад никто сгоряча не подумал. Со знатным же сапёром остались только Богачёв и Елизаров.

— И ещё раз на тему девочек, — прищурился гетман. — Где эти две... хм, амазонки?

— В лагерь ушли, — пожал плечами Константин.

— Да?! Ты искренне так считаешь? Дружище, если это, не дай Бог, случилось, я тут же съем свою бандану...

При этом гетман умолчал, что даже сейчас видит за не столь уж отделённым кустом шиповника развевающиеся кудри Алёнки и слышит ворчание Дэна. А когда с той стороны донеслось: 'Бежим! Потом посмотрим, как он будет есть', — смело добавил:

— ...и навоз из-под твоего Сержанта. Идите-ка сюда, девы-воительницы, мать вашу! Есаула казачьих ВВС это тоже касается.

Некоторое время в зарослях наблюдалась бестолковая возня, и наконец пред ним предстала вся недисциплинированная четверка — две амазонки и два амазона. Прагматичнее всех поступил ньюфаундленд — молча улёгся в ногах хозяина. Лётчик, которого вытолкнули вперед, стоял, виновато понурив голову, Алина — лучезарно улыбаясь, Алёнка — со смесью облегчения, восторга и укора в глазах. А героический сапёр, как легендарный Робин Гуд после удачного грабежа, любил сейчас весь белый свет! Любовь, однако же, любовью, а воспитательный процесс никто не отменял.

— Павел Иванович, — грозно (как бы) нахмурился гетман, — не наказываю прямо сейчас лишь по причине...

Но супруга не дала ему договорить.

— По причине полного отсутствие вины означенного.

— А ты вообще заткнись, пожалуйста! Не наказываю по причине присутствия здесь низших чинов казачьей иерархии, — он кивнул на Алёнку. — Но хочу всех вас четверых, — при этом ощутимо пнул Дэна, виновного куда менее остальных, — спросить: какого хрена вы — в особенности вы, дорогие мои дамы — дважды за четверть часа нарушили боевой приказ? — и выразительно поглядел на жену. — Мало приключений?!

Та, переминаясь с ноги на ногу, неопределённо пожала плечами. Зато Алёнка бросилась к нему, повисла на шее и горячо зашептала:

— Да-а, ты полез туда!.. Да-а, а сам обещал, что не будешь!.. Да-а, а мы тут...

— Да, малыш, да, — остановил он девушку. — Только, прошу тебя, не произноси слова 'боялись'! Здесь, блин, собралось два десятка вооруженных бандитов, и счастье наше, что мы положили всех первыми залпами. А если бы — нет?! А если — перестрелка? И тут — вы с Алиной, боевички хреновы, мать вашу! Так кто должен был бояться, вы или я? К тому же мне, сама видишь, даже после боя предстояла серьёзная работа, выполняя которую, иметь ещё и постороннюю заботу в голове, уж поверь на слово, чревато большими неприятностями.

Алина тихо подошла и обняла обоих.

— Прости, папанька, мы больше не будем!

— 'Мы' ли?

— Ну, я... Кстати, насчёт 'мы ли': давно ли мылись, дорогое моё вашество? Чем это от вас так явственно припахивает? Вы часом не того..? Не медвежья болезнь?

— Чего-о-о?!!

Ведомая инстинктом самосохранения, супруга попыталась было убежать, но 'сапер Божьей несказанной милостью' поймал её за футболку и подхватил на руки.

— Что ты, мать, сказала, мать твою?! Ты кого это пытаешься ославить как засранца? Гвардии майора ВДВ, командира парашютно-десантного батальона? Полковника казачьих войск? Не говоря уже о гетмане-правителе... Костик, во исполнение обязанностей генерального дозорного осмотри, пожалуйста, бандитские шарабаны на предмет того, где побольше фекалий. А вам, миледи Алина Анатольевна, в наказание за нарушение боевых приказов и хамскую болтовню объявляю...

— Расстрел? — обняла его шею супруга.

— Нельзя, мать, — вздохнул он вроде бы даже сочувствующе, — нельзя, потому что патронов — каждый на счету. Впрочем, если из рогатки... Но это займёт много времени. А его нету. Потому объявляю полчаса смрадного карцера! Посмотрим, чем вы, миссис амазонка, станете тогда благоухать.

— Костик, выручай! — заверещала она. — У меня чувствительное обоняние!

Гигант дозорный помялся.

— Увы, Линочка, у меня не менее чувствительное сердце, чем у тебя обоняние, но субординация не позволяет встать на твою защиту.

— Вот ты какой, да?! А я думала, любишь... Серёженька, выручай, я отдам тебе самое дорогое!

— Очень нужно мне твоё 'самое дорогое'! — отмахнулся Богачёв, кивая на гетмана. — Хрен его, такого дорогого, прокормишь в неурожайный год... Между прочим, я ведь тебе, свет Анатольевна, говорил — ругаться будет, так ты: 'Нет, фигня, пойдём, где наша ни пропадала!'..

— Ваша ещё не пропадала в отхожем месте, — продолжал злорадствовать гетман. — Но это поправимо. Заодно узнаем, как скоро ваше чувствительное аристократическое обоняние превратится в грубый простонародный нюх.

— Может, я просто поцелую величайшего правителя, — хитрющей лисой извернулась Алина, — и на том закончим, а?

— На том обычно только начинают... Ну, да ладно, так уж и быть, целуй! Только, чур, по-взрослому!

— А то как же иначе?! Если по-другому, то и начинать не стоило бы...

И стало 'по-взрослому'.

И вот в процессе самого 'взрослого' из всех возможных поцелуев гетман краем уха услыхал вопрос Алёнки, обращённый к Богачёву.

— Па ведь не взаправду ругался, да, Серёжа?

На что гетман — если помните, Читатель, самый беззлобный из гетманов, — не отрываясь от процесса, ответил тем, что хлопнул себя по ягодице.

— Поняла? — усмехнулся Богачёв. — Ещё как взаправду! Готовь попу... А чему это ты улыбаешься? Что за мазохистские наклонности?! Ну-ка, извращенка, взяла под ручку нашего уважаемого Павла Ивановича и — марш цветочки собирать! Марш! Марш, я сказал!

Итак, созерцателей процесса оставалось двое — Богачёв да Елизаров. С минуту ещё они перетаптывались в нескольких шагах, хихикали, что-то говорили о хорошей погоде и лирическом настроении, предлагали гетману посильную помощь, но, так и не дождавшись от него ответа, наконец удалились в лагерь. И лишь одинокий Рустам, которого супруги попросту не замечали, сидел у самой опушки, привалясь к трухлявому пню, и отрешённо глядел на стремительный полет небесного джигита-облачка...

— Ну, всё, довольно! — отстранилась наконец Алина, тряхнула несуществующими локонами и смачно чмокнула гетмана в обе щеки. — Это подарок от фирмы! Как постоянному потребителю наших интимных услуг.

— Спасибо, принято! — кивнул он, силясь унять сердцебиение. — Но если ты посмеешь ещё раз ослушаться приказа, я тебе такой интим устрою — на всю оставшуюся жизнь достанет впечатлений!

— Изнасилуешь?

— Изнасилую. Нину Юрьевну. А тебя привяжу к дереву, вставлю спички в глаза и заставлю от начала до конца созерцать этот противоестественный акт.

— Нет, пощади, только не это! — Алина, громко рассмеявшись, отбежала на несколько шагов. — Пойдём, насильник, в лагерь, потому что вымыться тебе всё же не помешает...

Вскоре их нагнал Рустам.

— Алексан Саныч! Господин полковник! — окликнул он гетмана.

— Ой, кто здесь?!.. Тьфу, Русик, напугал!

— Извините, пожалуйста...

— Да ладно! Хорошо, что задержался, — гетман кивнул на яму, куда они сбросили останки работорговцев. — Проверь и зачисти, чтоб не нарваться на выстрел со спины.

Шадиев понял.

Шадиев — не дурак.

Шадиев был привычен к работе подобного рода.

Но думал Шадиев сейчас об ином.

Он караулил гетмана вовсе не по служебной надобности.

Он решился...

Увы, он-то — да! Но гетман...

Гетман попросту ещё не отошёл от куража, охватившего его по ходу карательной операции, обезвреживания зарядов и 'наказания' супруги, но уже переключился на проблемы дня сегодняшнего. Да, задержись он на пару минут, удели должное внимание порывистому горцу, пусть даже вероятному врагу, выслушай его — и то сказать, ведь друга выслушать всегда успеешь! — и очень возможно, что судьба распорядилась бы иначе сразу несколькими жизнями. Судьба, которой в этом Мире нет...

А ведь была!

Увы, каждый из нас творит её по собственному разумению. Вернее, недоразумению...

Гетман же буде и размышлял сейчас о судьбе, то совершенно в ином ракурсе. Предполагая, что, если надуманная им закономерность всё же существует и работает, недоразумения сегодняшнего дня исчерпаны, и можно с дорогой душою отправляться в путь, чтобы до темноты достичь Кропоткина, где провожатый Кузя обещал светский приём. Да и загаженная работорговцами дубрава не вызывала никакого чувства, кроме отвращения.

Около восемнадцати часов гетман распорядился готовить в дорогу вычищенные бандитские возки, седлать и навьючивать лошадей экспедиции. Сам же, прохаживаясь мимо плотной группы мальцов, парней и девушек, притихших после эйфории первого часа свободной жизни, измождённых, понурых, одетых самым невообразимым побытом, всё не мог определиться, что же делать с неожиданной обузой в несколько десятков душ. Брюнетка, спасённая лично им от циничной расправы, та самая вредная сучка, провожала его полыхающим взором черных миндалевидных глаз. А ведь явно горянка, — думал он, — и удивительно красивая: высокая, стройная, даже, можно сказать, тоненькая, но при весьма и даже очень соблазнительных округлостях, с мелковатыми, наверное, на взгляд ценителя-гурмана, однако яркими и страстными чертами юного лица. Увы, лет через десять, в лучшем случае — пятнадцать, пылкая краса этой царицы Тамар внезапно будет сметена лавиной увядания, и прелестная девчонка мигом превратится в злобную ворчливую каргу. Южанки пламенно цветут, но лепестки их первоцвета слишком скоро опадают наземь. Правда, бывают исключения: Алина, Гайка Данилян... Ох, пардон, Гаянэ Араратовна, подруга — что там, Карапет не слышит? — и страстная, самозабвенная, непродолжительная, как хороший фильм, любовь ещё по прошлой жизни...

И вот наконец, окунувшись в омут сладостных воспоминаний, гетман незаметно для себя решился на проникновенный спич. Излияний благодарности за чудесное спасение он впитал уже на год вперёд, настало малоприятное время расставить точки над всеми буквами русского алфавита. Добавить бочку дёгтя в ложку меда...

— Люди добрые, послушайте меня! — начал он, ещё толком не зная, о чём и каким тоном будет говорить. Действовал экспромтом, больше полагаясь на наитие и опыт. Дескать, пролетарское самосознание подскажет...

Собственно говоря, призыв к всеобщему вниманию оказался излишен. Бедняги, без того угрюмые, повесили носы до изумрудной травки, многие затряслись, кто-то отчетливо простонал, мальчик постарше больно сжал ладошку совсем крохотной девчушки, но та не пискнула, лишь искусала в кровь пухлую алую губу. Люди прекрасно понимали, что судьба каждого из них заколебалась на весах Фортуны, потому слушали — дай Бог хоть толики подобного внимания министрам в кабинете Первого Лица!

— Люди добрые, вот что я вам скажу, — повторил, цедя слова сквозь зубы, гетман. — Я достаточно хорошо представляю себе — хоть это и непросто, — что именно каждому из вас пришлось пережить за дни неволи...

И тут в голове промелькнула шальная, но при этом небезосновательная мысль: вдруг эти люди с исковерканными душами и разумами приняли его с друзьями за работорговцев-конкурентов?! Им ведь в суматохе сборов никто ничего толком не объяснил, лишь — вымыться! одеться! съесть по бутерброду! бурно ликовать!.. Он поневоле замялся.

— Да, так вот... короче говоря, я хорошо представляю себе, что вам довелось пережить в неволе, но обеспечить вам дальнейшую защиту, не говоря уже о том, чтобы развезти по родным местам, не могу...

Недавние невольники застыли не дыша, и гетману казалось, что он слышит шелест крыльев ангела, парящего над кронами деревьев. Во всяком случае, он точно слышал, как на другом конце поляны высморкался Грек.

— ...Хм, да, не могу, потому что мы, люди военные, находимся на боевой операции. Единственное, пожалуй, что могли бы сделать для вас, так это доставить скорым маршем на Кубань, в казачьи станицы. Порядки у них, знаю, строгие, не забалуешь лишний раз, но люди они в целом добрые, порядочные, справедливые. Вы также вольны прямо отсюда повернуть на север, к устью Дона, однако уже без нашего воинского сопровождения. Идти на запад, к морю, равно как и на восток, где степи, я вам искренне не советую, там вас ждет только новая кабала, а то и что похуже... если что-то бывает пострашнее рабства. Транспорт, оружие и всё имущество работорговцев принадлежат вам. Я, волею народа и Божьей споспешествующей милостью гетман Александр Твердохлеб, всё сказал, дамы и господа, дело за вами. Решайте!

Спасённые зашевелились, загалдели, толпа стала похожа на растревоженных обитателей муравейника, и гетман, с тревогой поглядев на циферблат часов, властно поднял руку.

— Тихо, люди добрые! Так не пойдёт! Я буду ждать вон там, у лошадей, а вам даю десять минут на совет. К исходу десятой минуты ко мне должен подойти тот, — он пристально взглянул на юную брюнетку, — или же та, кого вы изберёте старшим, и озвучить ваше коллективное решение. Вариантов вижу три: остаться здесь, идти с нами на Кубань или самостоятельно пробираться на Дон. Время дорого и потому, — снова взглянул на часы, — оно пошло!

Засим резко развернулся и собрался удалиться, но был остановлен мягким несмелым прикосновением ладони. И так вдруг захотелось обернуться и увидеть черноокую горянку, что аж сердечную мышцу свело!

Увы, перед гетманом стояла пожилая женщина в бесформенной тёмной хламиде, наглухо укрывшая голову чёрным платком. Он даже не поручился бы, что видел её в толпе невольников. Да и слишком уж чужеродно выглядела она среди молодёжного состава давешних невольников.

— Да, сестр... хм, мать?

— Да, сынок...

И всё!

И гетмана прошиб ледяной пот.

И в голове набатом зазвучал Голос Вселенной — стоны бесконечных мириадов обречённых душ, томящихся предощущением грядущей — рано или поздно — Катастрофы...

И беспредельный Космос будто бы дохнул на него холодом необозримого Пространства...

И необоримая Сила Мира будто бы лизнула его раскалённым языком Энергий...

И безжалостное Время...

Время! Время! Время, мать Его!

— Тебе плохо, сынок? — словно откуда-то издалека донёсся голос женщины, похожей на монахиню.

— Нет-нет, что ты, всё в порядке! — поспешил встряхнуться гетман. — Просто вспомнил кое-что не к месту...

— Почему же не к месту? — тихо произнесла она, пристально глядя ему в самые глаза. — Очень даже к месту! Ты сражался. Ты победил. Ты сражался и победил Зло. Малую толику Зла, которое сверх всякой меры расплодилось на планете и угрожает уже самому существованию человеческой расы. Бесценной, как тебе уже известно, расы Homo Sapiens... Ты спас людей, а значит, выполнил часть своего Высокого Предназначения. Но кое-что и потерял в том праведном бою. Потерял время. Нужно поспешить, сынок...

— Нужно поспешить, сынок, нужно поспешить!.. — бездумно повторял гетман, глядя в никуда.

И тут его вернул на землю голос незнакомый, но вполне привычный, человеческий.

— Это вы мне, господин гетман?

— Ох! — встрепенулся он от неожиданности. — Что, простите?

Инокини поблизости — равно как и в отдалении — гетман не обнаружил, зато перед ним вытянулся представительного вида молодой человек, тот самый, которого при жизни пнул ногой главарь работорговцев.

— Ну, вы сказали: 'Нужно поспешать, сынок'...

— Я сказал?!.. Ах, ну да, я сказал, но это — так, мысли вслух, время действительно дорого... Слушаю вас!

— Господин гетман, — парень приосанился, хотя, казалось бы, куда уж больше, — как вы и приказывали, мы провели выборы. Старшим избран я, Баев Гена... ну, это, Геннадий Степанович. Большинством голосов мы решили идти с вами на Кубань, а оттуда уже как-нибудь возвратиться на Дон. Если, конечно, можно...

— Можно, старший Гена, даже, думаю, нужно, — так для вас безопаснее. До Чумы кем был?

— Школьником, — смутился парень. — А после... после скитался, батрачил понемногу на самых новых русских, короче говоря, как все.

— Как многие, — многозначительно уточнил гетман. — Но с этим покончено! Ты теперь, дружище, не просто старший над толпой. Двенадцать лет на бывшем белом свете не прекращается война, и ты сегодня — командир отдельного подразделения в тылу врага, ответственный за жизнь и честь каждого из подчинённых, то бишь этих вот несчастных людей. А командир, что бы там ни говорили в прошлом господа правозащитники, вовсе не суть олицетворение зуботычин, самодурства и коррупции. Командир, уж поверь моему двадцатилетнему опыту, это триада воли, силы и разума, спаянная ответственностью. Личной ответственностью за всё!

— Понимаю, — кивнул Геннадий.

— Понимать мало, коллега, надо захотеть и суметь!

— Надеюсь, что сумею.

Гетман хотел было по случаю заметить, что надежды юношей питают, но сдержался.

— Должен суметь! Должен, раз люди тебе доверяют... Теперь слушай боевой приказ Главнокомандующего! Проследовать с нами в Кропоткин, оттуда, присоединившись к охраняемому казаками каравану, вывести личный состав подразделения в Азов, о прибытии доложить лично атаману Всевеликого казачьего Войска Донского господину Головину Льву Николаевичу, передать ему привет от северного гетмана, он всё поймёт и поможет. Дальше действовать по его указаниям. Сейчас же, после команды 'Разойдись!', выстроить возки в колонну вслед за нашим вьючным караваном, равномерно распределить детей, слабых, травмированных и больных. В состав каждого экипажа ввести тех, кто способен уверенно управлять лошадьми, а главное — не менее двоих, владеющих стрелковым оружием. Последних обеспечить трофейными карабинами и достаточным боезапасом. На каждый возок назначить старшего, обязать его в пути на случай боестолкновения усилить борта мешками и другими подсобными средствами, следить за внутренним порядком, внимательно наблюдать за подходами. Со старшими оговорить сигналы оповещения...

Гетман сделал паузу, встретившись глазами со спасённой им брюнеткой. Парень же, по-своему расценив его молчание, зычно выкрикнул:

— Слушаюсь, господин гетман!

— Молодец! Слушайся дальше: особенно береги старушку, похожую на монахиню, которая только что со мной говорила...

— С вами?! — удивлённо перебил молодой командир. — С вами никто не говорил.

— Да? — осёкся гетман. — Ну, да, конечно! Я хотел сказать, береги беззащитных детей и женщин, особенно вон ту темноволосую, которую бандиты хотели 'наказать'.

— Манану? — по губам Геннадия промелькнула улыбка. — Я бы рад, только она с нами оставаться не хочет.

— А куда денется?! — отмахнулся 'Главнокомандующий'.

Знать бы ему тогда, что зря тратит энергию на бесполезные телодвижения и напрасно сотрясает воздух...

— Внимание всем! — снова подошёл он к бедолагам. — Люди добрые, большинством голосов вы избрали Геннадия Степановича Баева старшим, я же назначаю его боевым командиром на время вашего похода. Он и только он знает, куда вас в конце концов вывести и к кому конкретно обратиться за дальнейшей помощью. Сейчас, после коротких сборов, мы с вами совершим ускоренный марш в город Кропоткин, где вы, я искренне надеюсь, найдёте временное пристанище. Если не успеем до полной темноты, разобьём полевой лагерь, отужинаем и отдохнём, пока же обходитесь ветчиной и сухарями, а покемарить можете и в шарабанах... Так, что ещё?.. Ну, ладно, самое последнее: дамы и господа, нравится нам с вами это или нет, но вот уже двенадцать лет наша земля охвачена войной, и места демократическим началам в подобной ситуации попросту нет. Демократия умерла! Пала в жестоком бою. Геннадию Степановичу я приказываю советоваться с вами, прислушиваться к мнению каждого, но решения, обязательные для исполнения, принимать строго самостоятельно. Это есть базовый принцип армейского единоначалия. Так надо, друзья мои, иначе... Иначе будет плохо. Вопросы... — он снова поглядел на еле сдерживавшую себя горянку. — ...вопросы потом! Удачи! Трогаем через четверть часа. Разойдись!

Толпа зашумела и, сколько молодой командир ни силился скликать их к гужевому транспорту, бестолково разбрелась по поляне. Гетман же внимательно вглядывался в каждого из 'разошедшихся' страдальцев, но Старицы в чёрном так и увидел...

Алина с видом гордой амазонки гарцевала неподалеку на красавце Басмаче, и гетман только сейчас понял, почему немалая часть невольничьих взглядов по ходу речи была обращена как будто сквозь него.

— Ну, да, чтоб наша Алька не покрасовалась! — ухмыльнулся он. — Понты, миледи!

— А сам? — негромко попрекнула она мужа. — Главнокомандующий! Взял и демократию походя похоронил, черт красно-коричневый... Что там тебе монашка в чёрном платке втирала? У тебя вид был, как будто в натуре с чёртом пообщался.

— Было дело... — содрогнулся гетман.

— Что, опять?! — прохрипела Алина.

— Снова, мать.

— Аль, я с ума сойду!

— А я, боюсь, — уже... Всё, забыли! Внимание, по коням! Ордер прежний, шаг походный, гости — позади вьючного каравана. Авангард, ма-а-арш!..

И вдруг, когда разведка прошла половину — а это километра два — расстояния от дубравы до тракта, в ухо гетмана ударил рёв генерального дозорного:

— Саныч, с фронта конные! Идут по трассе на рысях. Больше полусотни клинков. Нас, кажется, пока не видят...

— Отходить! Намётом! — распорядился гетман и резко ударил Аквилона шенкелями. — Пошёл, скотина! — но поправился. — Скотинка...

Могучий конь в несколько чемпионских скачков вынес его на близлежащий взблок.

— Ну-ну, и что там у нас?.. Ой, бля! Вот она, заморочка номер три! А работорговцы, если разобраться, — мелочь...

От автострады в степь сворачивала, направляясь точно в сторону дубравы, колонна вооружённых кавалеристов, замыкала которую, к несказанному удивлению гетмана, легендарная тачанка. И удивлению этому вовсе уж не стало предела, когда он в бинокль разглядел на колеснице не традиционный пулемёт, а совсем уж нетрадиционную спаренную зенитно-пушечную установку калибром двадцать три миллиметра.

— Прикол, да, Саныч? Тачанка! — усмехнулся Константин, присоединившись к гетману на взмыленном Сержанте.

— Прикол, особенно если катит она по наши с тобой души. А ведь по наши, не иначе... Ты посмотри, что на ней установлено!

И дозорный вслед за гетманом поднёс к глазам бинокль.

— Ох, ты, мать твою, 23-2! Нас же в фарш размолотят!

— Не могу не согласиться... Вернее, согласиться не могу! — гетман резко дёрнул повод Аквилона и снова от души наддал по крупу шенкелями.

А новоросская экспедиция неторопливо, даже как-то вальяжно, жирным, ленивым питоном вытягивалась из дубовой рощи.

— Отставить! — зычно прокричал он, не доверяя радио. — Все назад! Разворачивай телеги! Войти в связь! Док, Петрович, Грек, Серёга — рассыпайтесь вдоль опушки влево по ходу, на закат! 'Пламя' — на станок! Серёга, 'Шмель' — на плечо, цель — тачанка!..

— Какая тачанка?! Сбрендил, Старый? — хохотнул в эфире Богачёв.

— Через пару минут сам увидишь... Радиомолчание! Слушать и выполнять! Костян, Рязанец, Кузя, Карапет — вправо по ходу, пулемёт на сошки! Огонь — по команде! Русик, Бесо — мобильный резерв. Лётчик, Нинка, Альки — на поляну, развернуть шарабаны в 'гуляй-город', раздать оружие рабам, организовать круговую оборону! Старший — Никоненко. Дядя Коля, отвести табун в чащу подальше от тракта, по команде уходить в степи!

Между тем не мешкала и противная сторона. Заметив, в свою очередь, голову новоросской кавалькады и гетмана с дозорным, резво уходящих в дубраву, сторона эта противная с трота — укороченной рыси — пустила лошадей в галоп и лихо развернулась в лаву. Гетман, устраиваясь с автоматом за свежей лесиной, видно, поваленной бурей буквально на днях, прикинул, поводя биноклем, численность наступающих... Человек пятьдесят, не меньше! И это отнюдь не 'древнегреческие' дуроломы из Танаиса! Вон как красиво идут! И явно ведь по нашу душу... И довольно быстро приближаются!

Восемьсот метров...

Интересно, кто это пожаловал?

Семьсот...

Уж не 'крыша' ли работорговцев? И нельзя ли с нею, пусть даже против своих принципов, договориться?

Шестьсот...

Нет, нельзя! Потому уже нельзя, что в этот самый момент всадники, видимо, без особенного удовольствия констатируя, что цель уходит под естественное прикрытие лесного массива, открыли огонь. Шестьсот метров — вовсе не разминочная дистанция даже для стрельбы из длинноствольной винтовки с жесткого упора, не говоря уже о кургузом автомате на скаку, но злые пули-дуры летели кучно и отнюдь не в белый свет, а лошади не уносили седоков за горизонт, пугаясь выстрелов. Это окончательно убедило гетмана, что перед ним обученная, слаженная, опытная боевая команда... Возгордился? Испугался? Да пока не так, чтоб очень. Бой покажет, who is who. И до какой степени ху...

Однако, пятьсот метров...

Срочно остановить их, who бы они ни были! Стреножить, иначе так, на кураже, и ворвутся в дубраву, рассредоточатся, ударят со всех возможных направлений!

Четыреста...

— Внимание, первая линия обороны! — не повышая голоса, передал гетман в эфир через беспроводную гарнитуру Bluetooth. — Автоматчики — фронтальным, пулемёт и 'Пламя' — в перехлёст по противоположным от себя флангам лавы... Огонь!

И как только загрохотало оружие новороссов, гетман был попросту повергнут в шок, даже привстал над своим немудрящим укрытием. Ему воочию предстало то, о чём он в глубоком детстве слышал от соседских дедушек, а те — от своих пращуров. Видел же всего единожды, в прошлой жизни, по телевизору, да и то в одиночном исполнении мастера джигитовки международного класса. Подобного за всю историю мирового кинематографа не смог воспроизвести на экране ни один постановщик батальных сцен: все несколько десятков всадников вдруг осадили лошадей и завалили обречённых животных на бока в море пожухлых злаков, обратив крупами в сторону фронта, а сами надежно укрылись за живым пока ещё бруствером.

— Ох, ты, грёбаный бабай! — негромко, больше даже восхищенно, чем от злости, выругался гетман, позабыв при этом, что находится в эфире. — Такое на курсе молодого бойца не отрепетируешь... Это сколько же лет вы тут упражняетесь, добры молодцы, если достигли подобного уровня мастерства и слаженности действий?!

Добры — или злы, хрен так сразу разберёшься! — молодцы времени даром не теряли и под плотным заградительным огнем. Гетман вовремя заметил, как небольшие группы ловко спешившихся всадников, оставив лошадей лежать, отползают всё дальше и дальше по флангам — явно собираются уйти в охват оборонительной позиции.

— Костик, Док, на флангах отсечь! — немедленно распорядился он.

— Старый, тачанка уходит! — указал ему на непорядок Богачёв.

А вот это и впрямь был самый опасный на данный момент непорядок — основная огневая мощь степных налётчиков стремглав летела за пределы зоны досягаемости новоросского вооружения. Между тем зенитные пушки даже в отсутствие высот запросто могли вести эффективный огонь хоть прямо с отдалённой автострады, хоть из-за неё — только наводи на кроны деревьев, и оборона пришлых казаков окажется засыпанной градом осколков.

Богачёв сориентировался раньше гетмана, и одновременно с его предупреждением вслед тачанке унеслась разгоняемая реактивной струей капсула из огнемёта 'Шмель'. Увы, удаление оказалось слишком большим, и ядрёный раскатистый взрыв термобарического боеприпаса при всей своей ужасающей мощи не нанес беглянке ни малейшего вреда.

— Рязанец, снайперку мне! — заорал Серёга так, что крохотный динамик, показалось гетману, всем своим корпусом проник ему во внутреннее ухо. — Рязанец, сука, СВДэшку мне бегом!!!

И уже через несколько секунд в звуковом фоне чуть поутихшей канонады гетман отчётливо разобрал весьма своеобразный грохот подрыва метательного порохового заряда мощного винтовочного патрона. Левая пристяжная лошадь лихой тройки вдруг забилась и водоворотом завертела как своих взмыленных сестёр-лошадок, так и собственно тачанку в разливанном море одичавших злаковых культур. А вслед за первой уже неслись новые тяжеленные пули — Серёгу в своё время обучали работать с СВДС отнюдь не хуже генерального дозорного...

— Ну и славно! — с некоторым облегчением выдохнул гетман. — Молодец, Сергей Валентинович! За беспримерную меткость жалую тебе с царского плеча зеленый кафтан Робина Гуда!

— Служу средневековой Англии и вашему гетманскому величеству! — донёс ответ Богачёва загаженный стрельбой эфир.

— Так держать! Итак, что мы имеем на фронтах Великой Отечественной? А имеем мы то, что немецко-фашистские полчища, нахально вторгшиеся в средневековую Англию, остановлены на river Волге. Нам же осталось сыскать и примерно наказать ихнего фельдмаршала Паулюса... Паулюс! Алло! Ком цу мир, битте, на цугундер!

Переводя двадцатикратно усиленный биноклем взгляд с одного залегшего пришельца на другого, гетман выделил для себя целью абсолютно седую голову мужчины его примерно лет, организовавшего вокруг себя своего рода лежачий военный совет, полевой консилиум. И, вглядываясь в широкоскулое, резко очерченное лицо, так, казалось, и лучащееся суровой, в чём-то даже аскетичной мужской красотой — ни подленькой мелкоты в чертах его, ни плавных изгибов пресыщения жизнью, ни звериного оскала лютой злобы, ни надменного холода презрения ко всему и вся, лишь явственный оттенок вековечной скорби в глубоко посаженных глазах, — вдруг против воли подумал: 'Что-то здесь не так! Ну не может подобный человек торговать живым товаром! Он — скорее уж освободитель, благородный рыцарь печального образа... А какого хрена полез в драку?! Которую пора заканчивать, ты уж прости, противник, самым радикальным способом'...

Гетман отложил бинокль, поднял горячий после стрельбы очередями автомат, проверил наличие патрона в патроннике и перевел флажок предохранителя с автоматического огня на одиночные выстрелы.

Целик...

Мушка...

Седая голова...

Фокус — на ней...

Глубокий выдох...

Плавный спуск...

Но палец гетмана вдруг как будто окостенел на спусковом крючке, потому что из глубин души его донёсся лай хранителя:

— Как вы уже утомили своими играми в 'войнушку'! Лавры Джорджа Буша не дают покоя? Ищете на свою 'бушу' приключений! Не надоело палить по чём ни попадя?!

— Здорово, барбос! — досадливо проворчал гетман. — Не 'по чём ни попадя', а по голове противника.

— Ой-ой-ой, нашёл себе достойного противника! Такого же дуболома, как сам. Братцы-робингуды хреновы! Кончайте эту... как её там... конфронтацию, дайте отдохнуть после обеда!

— Понял!

Гетман облегченно выдохнул, убрал палец со спуска и даже поставил автомат на предохранитель.

— Ну, слава Хозяину! — тявкнуло на прощание Запределье. — Ладно, бывай жив-здоров, не кашляй, отменяй мобилизацию!

— Спасибо, миротворец — голубой ошейник, так и поступлю...

И тут же на позиции противника, одновременно с прекращением стрельбы, буквально в шаге от седого полководца взвился в небо белый лоскут на шомполе.

— Желаем переговорить, высылаем парламентера! — долетел оттуда крик.

— Сразу бы так! А то помчались, блин, как голые на клизму... — покачал головой гетман, содрал бандану, вытер пот со лба, привстал на корточки, передал по радио команду не стрелять и прокричал в ответ. — Парламентер идёт ко мне, остальным оставаться на месте! Чуть что, положим всех к е&аной матери! — потом подумал и добавил в наступившей тишине. — Можете вставать! И коней подымайте, нечего зря в траве валяться. Стрелять не будем, слово офицера!

И лишь когда непонятные налётчики пускай опасливо, но всё же поднялись, а в его направлении, озираясь, потопал разоружившийся, голый по пояс переговорщик, гетман встал сам, демонстративно отстегнул магазин, выщелкнул патрон из ствола, повесил автомат за спину и, сделав несколько шагов вперёд, подозвал к себе есаула Дыховичного.

— Что за люди, Кузя?

— Этого, что сюда идёт, не знаю. Хотя... Вроде как видел раньше... Нет, не вспомню, пускай подгребёт, тогда и поглядим, что за гусь.

Гетман протянул ему бинокль.

— Ты лучше погляди, что за гусь во-о-он тот седой, — указал рукой на собрата-дуболома.

— Седой?.. Ох, ты! — неожиданно воскликнул Кузьма Петрович и схватил гетмана за руку. — Это же Робин Гуд! Ты гля, как влипли!

— Что, всё плохо? — недоверчиво спросил тот, перед этим успокоенный хранителем.

— Тю, Саныч, вы чё?! — отмахнулся Дыховичный. — Я хотел сказать, чуть не влипли... Это 'робингуды', кубанская босота, народные мстители. Они, конечно, банда, но нашенская банда, правильные пацаны. Я всё улажу, не переживайте!..

И верно, всё было улажено в наилучшем виде. Не прошло получаса, как седовласый Робин Гуд и трое, видимо, наиболее приближенных к нему разбойников с полными кружками крепкого чая в руках сидели против гетмана со товарищи у вновь разложенного костра. Конфронтация между воюющими сторонами, как заповедал полусонный после райского обеда вислоухий ангел, полностью была прекращена, мобилизация отменена, рекруты возвратились к мирному созидательному труду — приготовлению ужина, — только вот с пожеланием Свыше 'бывать жив-здоровыми' вышла незадача.

— ...Вы уж простите, ребята, — виновато понурив голову, бормотал Робин Гуд, — чистое недоразумение получилось. До казаков в станицы мужика вашего свезём, там доктора есть, присмотр достойный обеспечим. Уж выходим болезного, чай, не впервой! Как сыр в масле кататься будет...

Каким бы шалым с виду ни был огонь степных налётчиков, земляк их, коневод Архипов, нахлебался лихой воинской доли от пуза, пусть даже находился дальше всех от места боестолкновения. Шаталин и Кучинский оказали, конечно, дяде Коле необходимую первую помощь, но брать его в дальнейший путь с развороченным пулей плечевым суставом нечего было думать.

Не миновала доля сия и разбойничье войско. По счастью, обошлось без 'двухсотых', но трое степных налётчиков оказались посечены осколками гранат из боекомплекта АГС-17 'Пламя', четвертый явно надолго слёг в результате пулевого ранения, а члены экипажа перевернувшейся тачанки — плюс к пушкам оказавшейся ещё и традиционно пулемётной — заработали ссадины и ушибы на всю площадь организмов.

— За своих мы, Саня, не в претензии, сами на драку вылезли, — признал нелепую ошибку Робин Гуд. — Наш соглядатай, понимаешь, крался за этими ублюдочными работорговцами от самой Еи-реки, а как они в лесок-то свернули, так до нас побёг. Я покуда братву скликал, покуда расчухались, подходим втихаря, а тут вы с Костей, два витязя славных, на горке нарисовались и на нас глазеете. Ну, и пришлось нам действовать не из засады, а сходу.

— По обстановке... Поговорили бы для начала, а то сразу палить! — упрекнул его гетман.

— С кем говорить, Саня?! Ты думаешь, эти выродки-работорговцы со мной переговоры ведут? Предпочитают сразу, вместе с 'товаром', в преисподнюю...

— Ну, это я уже понял. Сам сегодня их транспорт разминировал. Думал ещё — к чему такие мощные заряды?

— Вот-вот! — покивал главарь разбойников. — Им и вправду лучше сразу в ад, чем на мою скамейку подсудимых. Всё равно, считай, что удачливый побег из бериевского застенка... А потом гляжу — что-то не то! Откуда у бродяг станковый гранатомёт, откуда 'Шмель', откуда 'крупняк'? Да и воевать особо не приучены, шакалы ведь, как ни крути, они и есть шакалы-падальщики, а не волки, — справедливо заметил он, потом склонился к гетману и прошептал. — И ещё, Саня, если сможешь, так поверь на слово, а нет, хоть в глаза наплюй, клянусь всем святым, — мне был внутренний голос!

Гетман же, бросив на него быстрый пронзительный взгляд, уставился в пустую кружку.

— Забавно... И что сказал?

— Сказал... Сказал, что мир сошёл с ума, что брат сдуру идёт на брата, и чтобы я немедленно прекратил... эту самую, как её... конфронтацию!

— Хм! Хм! Хм! — только так и отреагировал он, пораженный до глубины души. До подкорки головного мозга. До желудочков большого гетманского сердца. До седалищного нерва. До печёнки. До всей требухи, какая есть...

— Смеёшься? Не веришь? Вчера я бы и сам не поверил, в первый раз со мной такое.

— Да не смеюсь я, кашляю — дымно здесь... Отойдём-ка, брат, в сторонку! Думаю, нам есть о чём перетрещать наедине...

При кажущейся скоротечности бой и замирение со степными 'робингудами' отняли довольно много времени, кроваво-красное солнце по-южному споро покатилось к вершинам дубов, потому о продолжении похода нечего было и думать. Да гетману уже и не особенно хотелось снова отправляться в путь. Во-первых, он устал хуже триатлониста к завершению дистанции. А во-вторых, ему было приятно слушать неторопливый задушевный говорок кубанца, сидя с ним, что называется, сам-друг на скатках бушлатов у опушки поляны.

Чуть ранее, пока парламентёр сновал туда-сюда-обратно, есаул Дыховичный рассказал, что слава виновника случайного конфликта гремит в этих краях давно, раскатисто и громко. Жил в Краснодаре до Чумы предприниматель, Семён Михайлович (!) Гаврюшкин (?!). По местным меркам — олигарх. Аж три ларька держал! При всей, однако же, своей олигархичности, кредит и открывал, и разливал без всяких процентов, что для России третьего тысячелетия никак не характерно. Дружил и с окружающими, и с руками, и с головой без малейших признаков раннего серебрения. Михалыча в народе уважали и любили. Неплохо относился к нему даже Бог — ужасный Чумной Катаклизм посчастливилось пережить всей семье Гаврюшкиных, хотя того, что творилось вокруг них, словами попросту не передать...

Четыре следующих года промчались, как июньская гроза в степи, горечь былых потерь смешалась с потом тяжкого труда во благо выживания, и новая реальность, как он тогда самонадеянно считал, вот-вот войдёт в проторенную колею, но... Но Чума по своей бесчеловечной сути оказалась сродни ядерной бомбардировке: мало залечить травмы и ожоги, мало расчистить пепелище, куда важнее по крупицам выдавить заразу из тел, умов и душ. Метастазы Чумы показали своё зловещее мурло в образе кочевой банды. Налётчики сожгли хозяйство, увели скотину, угнали в полон единственную дочь десяти лет, беременную жену на глазах у Гаврюшкина изнасиловали и посадили на кол, а в самого хоть и вогнали пару пуль, контрольным не добили — то ли патрона жалко стало, то ли, проявив халатность, поленились. А зря! Для самое себя...

Зря, потому что Гаврюшкин не скончался от ранений. И даже не впал с горя в прострацию. Как оклемался, раскопал ружейный схрон, что казаки заполнили после давнего похода в Приднестровье, собрал людишек, кто судьбой обижен, и... И понеслась душа в галоп! Стремительной всепожирающей лавиной! Беспощадным селем по предгорьям! Клокочущим водоворотом вешних вод по заливным лугам! Вплоть до Волги. Вплоть до Апшерона. Вплоть до Тамани. Вплоть до Аракса. Вплоть до турецких берегов и горных круч... Невольничьих хозяев вырезал под корень, до стерни. Работорговцев по колам рассаживал на радость воронью. Летучие отряды горцев по камням размазывал, как мумие. Орды калмыков гнал едва ли не в чертоги далай-ламы. Но дочь свою любимую, Маришку, так и не сподобился сыскать... С казаками жил в мире и дружбе, однако к этой общности за годы так и не примкнул. У него своя дорога. Дорога поисков. Дорога мести. Дорога войны, на полях которой праведный гнев и отчаяние сражаются с холодной экономической целесообразностью — выгодой от рабского труда на фоне дикости, безлюдья и беззакония. И звался он давно уже не Гаврюшкиным — как-то оно получалось округло, рыхло, бесхребетно, даже несколько дурашливо. И даже не Будённым, как бы для Семёна Михайловича это ни казалось логичным. Звался Робином Гудом. Как будто на Руси без того добрых воров недоставало!..

Покусывая губы, гетман молча слушал нового товарища. И понимал. Понимал, почему Робин, по его словам, поседел как лунь за одну ночь. Понимал, почему работорговцы готовы разметать самих себя на кварки при одном его упоминании. Понимал, что войны на Кавказе не утихнут никогда. Понимал всё! Всё, кроме... валентности, которую не понял ещё за школьной партой. В то же время, за две жизни понял, что она ему не пригодится даже в третьей и четвертой, а потому вовсе не силился понять и чувствовал себя отнюдь не плохо... По совести сказать, чувствовал себя даже слишком хорошо, нежданно-негаданно оказавшись в обществе этого крепкого телом седовласого мужчины средних лет с добрыми карими глазами, подёрнутыми поволокой вековечных русских слёз. Наверное, они бы так сидели и сидели, позабыв про изуродованный Мир, несущийся в безостановочном потоке Времени...

Однако Мир не забывал о них. Гетман постыдно вздрогнул, когда его плеча легко коснулась девичья рука.

— Па, у нас всё готово. Прошу к столу, уважаемые мужчины!

— Па!.. — горестно вздохнул степной разбойник и вдруг не таясь заплакал. — Любушка-красавушка! Лет-то тебе сколько, милое дитя?

— Восемнадцать, — смутилась Алёнка, чему-то своему хихикнула и упорхнула. И только предзакатный ветерок донёс. — Скоро будет...

— Скоро будет... моей — тоже... скоро было бы... Надеюсь, хоть жива ещё... Да разве это жизнь, а, брат?!

— Другой всё равно нет, — пожал плечами гетман. — И даже не предвидится.

— Твоя правда, Саня, твоя правда... Родная?

— Родных уже двенадцать лет как нет на свете — семья погибла в Тот Самый День... Алину повстречал, когда скитались после Большой Бойни, а девчонку удочерили два месяца назад, тоже несладко ей пришлось...

— В рабстве?

— Ну, можно сказать и так, — скрипнул зубами гетман.

— Яс-с-сно! — зловеще прошипел Робин Гуд, а после вроде как замялся. — Знаешь, Саня... хм, не моё, конечно, дело, но всё-таки спрошу: сюда девчонок зачем тянешь, в жуть эту кавказскую? Прости, если...

— Ничего, дорогой, ничего, всё верно... А что сюда тащу, на то есть, понимаешь ли, причина...

И он, как давеча в Азове, не до конца понимая, почему так поступает, вдруг снова разоткровенничался перед малознакомым человеком. Рассказал пусть лапидарно, сжато, с оговорками, но всё. Умолчал лишь о Старце, да и то сказал, что едут к всемогущим колдунам, и недоговорённость, по сути, осталась лишь за тем, люди они или нет.

— Да, вот ведь как оно-то! — покачал головой Робин Гуд. — И здесь не слава тебе, Господи! Ни мира на этой дурацкой Земле, ни счастья, ни, опять же, здоровья... Знаешь, Саня, что я тебе скажу, — встрепенулся он, — ты в Кропоткин не ходи, там только бабы, ребятишки, старики да караульных казаков пяток. Кордонные сотни третьего дня ушли под Изобильное, большая заваруха с ногайцами у них. А ты иди отсюда строго на юг. На берегу Кубани, верстах в тридцати от Кропоткина, новая крепость стоит, Тмутаракань называется. Там беглые сочинцы осели, русаки наши в основном, греков и армян немножко. Древнерусское княжество, типа, у них...

— У русских — древнегреческое, у греков — древнерусское... — насмешливо пробормотал гетман.

— Чего?

— Да это я — так. Не обращай внимания. И что там греки с армянами?

— Говорю, княжество у них, типа, древнерусское, силы копят, турецких пиратов с побережья выбить хотят. Чокнутые малость, да мы все сейчас такие. Но в целом люди добрые и смирные, вас не обидят. Князь, понимаешь, у них...

И Робин Гуд достаточно подробно описал тмутараканские порядки.

— ...А я, Саня, помогу тебе со своей стороны: за пару дней соберу молодцов да рвану по предгорьям, извергам рода человеческого не до вашего каравана станет, в норы вонючие забьются.

Гетман же несогласно мотнул головой.

— Они-то, может, и забьются, а вот ты людей своих почём зря в землю положишь.

— Ай, оставь, пожалуйста! Все мы когда-нибудь в землю ляжем, а если учесть, чего и сколько успели сделать на сегодняшний день, так уже получится, что жили не зря. И потом, поход у нас плановый, а что чуть раньше выйдем, так меньше всякой нечисти резвиться на белом свете. За мужика своего тоже не беспокойся...

— Не мужик он, а казак, муж, воин, — не сдержавшись, буркнул гетман.

— Ох, прости, оговорился, вы же 'господа'! — усмехнулся Робин Гуд, на что оппонент лишь неопределённо пожал плечами. — Впрочем, именно этот, что бы ты ни говорил, мужик и есть, из местных кержаков, его один из моих опознал по прошлой ещё жизни.

— Можно подумать, ваши староверы-кержаки — не казачьего племени!

— Ну, да, твоя правда, игнаты-некрасовцы... Да, собственно, какая разница?! На ноги поставили бы, даже будь он... как там в стишке-то?.. негром преклонных годов. Ты сам, брат, как назад пойдёшь, заскочи в Кропоткине к Сяве Рыжему, его там каждая собака знает. Сява мне свистнет, так мы и мужи... хм, и казака твоего доставим, и вас на Дон сопроводим для спокойствия.

— Если, дорогой, — поправил гетман. — Не когда, а если назад пойду... В любом случае, спасибо тебе огромное!

— За что, Саня, за что благодаришь?! Одно ведь дело, по сути, делаем. К слову о деле, за судьбу невольников не беспокойся, я с ними теперь сам определюсь, уж такова моя, хм, работа с большой буквы. Но и к тебе у меня просьба есть... всяко ведь бывает, правда?.. где потеряешь, где найдёшь, только Бог весть... — благородный разбойник помолчал, тайком смахнул слезу. — Короче говоря, если вдруг... ну, Гаврюшкина Маринка, светленькая такая...

— Ваши благородия будут сегодня жрать или нет?! — прервал их задушевную беседу насмешливый вопрос-призыв Алины.

Хотя тактичный Робин Гуд и оставил при себе лишь двоих вестовых, лагерь в полном смысле слова кишел народонаселением, потому и баран, и плов от дядьки Фрола, и донской копченый окорок, и половина бандитских припасов приказали долго жить. Под разговор да песню засиделись далеко за полночь, и когда подзагулявшие Алина с Александром добрались наконец до своего походного шатра, с удивлением не обнаружили там Алёнки.

— Куда эта коза могла запропаститься? — беспокойно оглядывалась Алина, будто всерьёз рассчитывала обнаружить девушку за рюкзаками или под надувными матрасами.

А гетмана будто кувалдой по башке огрели — Шадиев! Да нет же, вон он, чёрт нерусский, у кострища...

Гетман дослал патрон в патронник 'Гюрзы', бросил супруге: 'Жди здесь!' — и скорым шагом направился между палаток и фургонов. Бежать полковнику, увы, никак нельзя, на войне это может вызвать всеобщую панику, в мирное время — издевательский смех...

Нечто подобное такому смеху издал, попавшись ему на пути, Серёга.

— До ветру поспешаешь, Старый?

— До него, родимого, — переливать из пустого в порожнее, пусть даже с лучшим другом, не было ни времени, ни настроения.

— Не нужно, Старый, не выплескивай наружу, всё своё держи в себе!.. Есть одно предложение. Где Алина?!

— Ждёт ребенка...

— Чего?! — остолбенел Серёга.

— Чаво-чаво... — гетман бестолково оглядывался по сторонам. — Таво! Алёнка, коза мелкая, где-то болтается, а мама её ждёт.

— Угу, все жданки съела! — усмехнулась за его спиной 'долгожданная' Алина.

— Опять невыполнение приказа?! — рассвирепел гетман. — Я где сказал сидеть?!

Серёга тут же оказался между ними.

— Брейк! Всё, хорэ бузить! Не ссыте... хм, в смысле, не беспокойтесь, найдём сейчас вашу мелкую. Дэн!!! — позвал он пса, а после тихо повторил персонально для гетмана. — Не ссы, найдём! Видел я тут одну тёплую компанию... Дэн!!!

Лохматый гетманский ньюфаундленд, прекрасно различимый лоснящейся шерстью в свете луны, появился перед ними, виляя из стороны в сторону хвостом и тем самым задним местом, из которого оный растет. Уж такова эта порода: анфас — могучий зверь, ан-с-тылу — шлюха подзаборная...

— Гуляешь, чучело? — непонятно за что упрекнул его хозяин.

— Не слушай батьку, Дэн! — снова вмешался в семейный конфликт Рогачёв. — Где Алёнка? Ищи!

'Гулящее чучело' фыркнуло, развернулось и мерно потрусило за самый дальний шарабан.

— Верной дорогой идёте, товарищ! — усмехнулся ему вслед Серёга. — Идёмте и мы, Первая Леди и Ейный Мужик!..

Алёнка отыскалась без проблем. Сидела, поджав коленки, между Бесланом Кочиевым и Павлом Никоненко на сваленной в кучу конской упряжи и, промокая слёзы, слушала чернявую горянку. Вредную сучку, проще говоря.

— Па! Ма! Серёжа! — вскочила она при виде родных и близких. — Я думала, вы ещё ужинаете...

Гетман собрался было прочитать нравоучение — дескать, негоже детям вдалеке от дома, в компании случайных попутчиков, искать на свою... хм, 'бушу' приключений, — но сдержался. Во-первых, пожалел её самолюбие, а во-вторых, единственным 'случайным попутчиком' была та, о ком сразу же зашла речь.

— ...Простите, что ушла без разрешения! — с видом кающейся Магдалины понурила головку юная красавица, но уже через миг вновь заблистала васильковыми даже во тьме глазами. — Познакомьтесь, это Манана! Она из Сак... из Зак... этого, как его там?..

— Сакартвело, Грузия, мой господин, — чуть слышно прошелестела брюнетка, но вдруг упала на колени и завыла. — Мой господин, каубатоно Алёна говорит, что вы направляетесь за горы, в Закавказье. Возьмите меня! Пожалуйста, возьмите, батоно Сандро! Я сильная! Я совсем мало кушаю! У меня есть немножко деньги... ну, те, что у бандитов были. Я всё могу хорошо делать, всё, что нужно будет, — и постирать, и приготовить, и, даже если захотите...

— Не захочу, — многозначительно ухмыльнувшись, остановил её 'батоно'. Хотя, признаться, гнусная мыслишка гетеросексуального характера с первого взгляда на горянку скреблась в тёмных подвалах гетманской души. — Ну-ка, красна девица Манана, встань с колен! А теперь присядь на свою... хм, ну, рядом с Алёнкой и рассказывай.

Рассказ, который сегодня показался гетману вполне обыденным — он даже, тактично отворачиваясь, позевал, — двенадцать и более лет назад ни то что русские, но даже её соплеменники, всякого повидавшие в эпоху возрождённой демократии, сочли бы бредом параноика. Росла маленькая Манана в Тбилиси, в перестроенном под класс 'элита' жилом комплексе на Важа Пшавела, будучи единственной в череде братьев и потому особенно любимой дочерью 'нового грузина', владельца сети магазинов электроники Автандила Почхуа. Незадолго до Чумы 'свободная' Грузия, распотрошённая воинственными соседями, сжавшаяся плотным крохотным комком вокруг столицы, в очередной раз полыхнула жарким пламенем внутренних неурядиц, и прагматичный батоно Кукури счёл за благо отправить семью к родственникам в Таганрог. И вот Манана, только окончив первый класс гимназии для одарённых девочек, вместе с мамой и братьями оказалась в тихом, мирном, довольно пыльном из-за близости степей, поросшем акациями и каштанами городе на северном берегу мелкого, тёплого до омерзения, замученного (от слова 'мутить') грязями — как природными целебными, так и ядовитыми техногенными — Азовского моря. В городе, который, как и все до единого его собраться, месяц спустя рухнул под неодолимым натиском Чумы...

Из всех их повезло лишь маленькой Манане с матерью, они не только выжили, не только чудом вырвались из огненного ада, но и попали примаками в добрую семью старо-щербиновских хуторян. Так и жили все последующие годы — сбродной общиной горемык, большой и дружной. Мать умерла, девчонка, повзрослев, совсем было уже засобиралась замуж за бывшего чалтырского бывшего армянина Саркиса, как несколько недель назад всему настал конец — пришли работорговцы...

— Да, весело, ничего не скажешь, — покачал головой гетман, когда девушка умолкла. — Только куда же мы тебя возьмём, каубатоно Манана Автандиловна? Я уже говорил несколько часов назад: у нас не турне по курортам Северного Кавказа и Закавказья, мы — на военной операции. И потом, дойдём мы только до Южной Осетии, — а сам в который раз уже подумал: 'Если вообще куда-нибудь дойдём'. — Как ты будешь сама до Тбилиси добираться?

— Батоно Сандро, я туда вообще не пойду! Все папины родственники жили в городе Они, это рядом с Осетией. Папа и сам, наверное, там. Что ему одному в Тбилиси делать?!

Гетман лишь согласно покивал, при этом думая: 'Папа твой, наивное дитя, наверняка в Тбилиси и остался. Навсегда... А делать там одному и до Чумы было совершенно нечего, разве что в компании взвода автоматчиков. И при малейшей некорректности в твой адрес — без предупреждения! длинными очередями! от живота веером!'...

— Господин полковник, Они совсем рядом от нашего места, километров двадцать всего, — вступился за девушку Беслан. — Наши проводят.

По выражению его лица гетман понял, что нашими, если доведётся, станет, вероятнее всего, сам осетин. Но промолчал. Точнее, высказал сомнение иного плана.

— Грузинку проводят?

— Э, какая там грузинка?! Просто девчонка маленькая! Она ведь не воевала с нами. Можно взять, господин полковник, всё нормально будет, мамой клянусь, честное слово!

— Па!!! — бросила на него молящий взгляд Алёнка.

— Давай, Аль, — поддержала их супруга. — Ребёнок ведь совсем, не бросать же!

— Да и кушает мало, — завершил прения Рогачёв.

И довод его без сомнения стал решающим!

Гетман же, пристально глядя на застывшую в тревожном ожидании Манану, внутренне ухмылялся, потому что к месту припомнил слова командира невольников, дескать, с ними она не останется. Добилась своего, чертовка! Да и потом, он с самого начала разговора не думал отказывать девушке. Просто выпендривался. Как на любого власть и блага предержащего, на него порой накатывала блажь — почувствовать себя (и, что немаловажно, дать почувствовать себя другим) могучим витязем, спасителем несчастных, властителем судеб, если ещё не богом, то, во всяком случае, титаном точно, сверхчеловеком, юберменшем. И уже не таясь признался, правда, только самому себе: Манана ему нравится как женщина. Хотя и вредная. Хотя и сучка...

Полчаса спустя, уже под куполом походного шатра, в приглушённом до предела свете галогеновой лампы, Алина, поправляя одеяло на уснувших в обнимку девушках, язвительно заметила:

— Великий гетман обзаводится гаремом.

— На то он и Великий... Не беспокойся, мать, здоровья хватит на троих!

— Угу, и в прямом, и в переносном смыслах...

— Это какой же переносный смысл имеется в виду? Типа, поднял троих да перенёс?

— Хм, хороший ход! Вообще-то имелось в виду то, что в литературе называется гиперболой: здоров как бык, здоровья на троих...

— Ах, вон оно что! — воскликнул Александр, явно приготовив получасовое измышление на предмет роли супруги в общероссийском литературно-творческом процессе, но Алина перебила.

— Ты мне, жертвенный бык, лучше вот что скажи: на поляне, где вы постреляли работорговцев, насколько лично тебе надо было лезть в повозки? Там ведь было...

— Там, миледи, было дерьмо, — в свою очередь перебил Александр. — Много дерьма, причём безо всякого переносного смысла. Еле, блин, отмылся!

— Аль, не зли меня, пожалуйста! — Алина крепко обняла его за шею. — Это было очень опасно?

— Какая может быть в дерьме опасность, кроме как выпачкаться да пропахнуть?

— Да уж, то-то я заметила, как у тебя руки тряслись, когда вылез...

— Ну, если ты считаешь, — пробормотал полузадушенный гетман, — что я должен был испытывать хоть малую толику наслаждения, ковыряясь в дерьме, то — да, это странно. Трясся, ибо было противно до омерзения. И потом, заметь, я ведь уже не пылкий юноша, у которого все члены — как скала. Трясусь, кашляю, перхаю, харкаю, задыхаюсь при ходьбе, осыпаюсь волосами и песком времени. Зимой такого хорошо отпускать на прогулку по автострадам — и воздухом подышит в один из последних раз, и машины юзом не пойдут...

— В один из последних раз... — глухо повторила Алина. — Приключения у нас, ей-богу, одно второго веселее!

'Второе — третьего, если считать за первую неприятность происшествие с тобой в трактире 'Камо грядеши?', да потом прибавить ликвидацию работорговцев и, на выбор, либо разминирование, либо инцидент со степными разбойниками, — думал Александр. — Слава Господу Богу и КПСС, ты ещё про четвёртое не знаешь!'.. В то же время, если верить в надуманную закономерность 'плюс один, минус три и плюс-минус один', ночь пройдёт спокойно, завтра же их ожидает некое приятное событие.

— ...А ночью что? — продолжала Алина. — А завтра?!

— Ночь, моя хорошая, пройдёт спокойно, — заверил он, при этом думая: 'Если без излишних сексуальных домогательств'. — И завтра тоже всё будет в порядке, вот увидишь.

— Дух подсказал? Старец? Или ангел-хранитель твой? Или та тётенька, похожая на монахиню?

— Все они одним миром мазаны, — чуть слышно буркнул Александр. — Кстати, 'ту тётеньку', похоже, видели только мы с тобой.

— Ой! — воскликнула Алина, зримо побледнев даже в потёмках.

— Вот то-то и оно, что — ой! Ручонки не трясутся?

— Есть немного...

Затряслись они и у Александра — вот уже два с лишним месяца само тело, вне воли и рассудка, подобным образом реагировало на вмешательство в его жизнь потусторонней надчеловеческой силы. Упоминание же Духа вызвало по ассоциации образ другого 'духа' — шайтана Шадиева. Ох, Русик-Русик, лучше бы ты сидел дома, в своей золотых дел мастерской!..

Сработал условный рефлекс, благоприобретённый за годы бесконечных войн, — оружие будто само просилось в руки. Александр извлёк из кобуры пистолет, в несколько секунд разобрал его и придвинул Алине вместе с ветошью и пузырьком масла.

— Будь так любезна, вычисти и смажь.

Сам он вытряхнул из карманов и рюкзака весь носимый запас патронов к 'Гюрзе', выщелкнул на матрас и тут же принялся вновь снаряжать ими магазины.

— Достойное занятие! — усмехнулась супруга. — Попроси у Рустама чётки, если руки чешутся.

— Рустама... — зловеще прошипел Александр. — Чешутся... Ох, как же чешутся!

— Бредишь, вашество?

— Бредишь... может, и бред это, да вот дыма без огня не бывает точно... Ой! — пришёл он в себя. — Что, мать?

— Точно — крыша... Чем это ты занялся на ночь глядя? Да ещё в состоянии транса.

— О, чем я сейчас занимаюсь! А чем это я вправду занимаюсь?.. Ах, да! Тут, видишь ли, вот какое дело: сталь имеет нехорошее свойство уставать, то бишь терять упругость и способность после продолжительного внешнего статического воздействия возвращаться к прежней пространственной конфигурации. Поэтому нельзя держать магазин долгое время снаряженным, ибо если вдруг уставшая стальная пружина не разожмётся до конца в нужный момент, то не подаст очередной патрон под досылку в патронник, а значит, не произойдёт выстрела. А это плохо. Это, я бы даже сказал, чревато...

— Очень познавательно! — приглушенно, чтобы, не дай Бог, не разбудить девчонок, поаплодировала Алина.

— А то нет! — напыжился супруг. — Сама понимаешь, процесс предотвращения усталости пружины требует от мастера высочайшей квалификации и максимальной собранности. Не помешали бы пост, медитация и молитва. Да и сто грамм пришлись бы ко двору... А ты говоришь — крыша!

Дабы избежать новых огульных обвинений в 'съезде' крыши, великий мастер по предупреждению усталости пружин любого класса, массы, цвета кожи и уровня физической готовности разумно умолчал о том, что красочно описанный эффект — чему он, кстати, никогда прежде не был свидетелем — если и возникает, то после года статической усталостной нагрузки, а то и куда больше этого немаленького срока... Да, собственно, Алина прекратила обсуждать сомнительную тему.

— Достал меня твой пистолет! Может, погуляем? Там, глядишь, и сто грамм тебе обломится...

— Да, сейчас! Разбежался! Пост у меня — спать пора. Кругом война, а я не отдохнувши... И чтобы никаких сексуальных домогательств!

— Что, вся мужская сила на пружины растрачена?

— Сил у меня — о-го-го! На троих, сама знаешь... Просто детей разбудим.

— Ой-ой-ой, кто-то здесь, кажется, переоценивает свой темперамент! Кто-то здесь...

Однако новой порции беспочвенных упреков с излишне фривольным подтекстом до поры не суждено было выплеснуться на уставшего гетмана — ожила радиостанция.

— Тук-тук-тук! — донесся голос Богачёва из динамика.

— Ещё один, хм, домогатель, — проворчал Александр, но всё-таки выжал тангенту передачи. — Кого там среди ночи чёрт принёс?

— Сережка это, Богачёв его фамилие, размер сапог сорок второй, средний балл аттестата зрелости и коэффициент интеллекта низкий, резус-фактор резко отрицательный. Пароль: 'Не хотите ли выпить?'

— Отзыв: 'Ни в коем случае!' Справка: отзыв ввиду своей нетрадиционности обеспечивает стопроцентную надёжность агентурной связи. Собеседник идентифицирован — соответствует оригиналу... Запрос: чего надо, не считая выпить?

— Старого бы...

— Нету его!

— Да?! — саркастически воскликнул Серёга. — А где он, если это не военная и государственная тайна? Копыта откинул?

— Почему же сразу 'копыта откинул'? Сначала он долго болел...

— Ну да ладно, лишь бы был здоров! А кто это, кстати, говорит?

— Все это говорят, причём отнюдь не всегда кстати... А на связи сексуально-боевой клон гетмана, по совместительству автоответчик. Что передать моей матрице?

— Передай пятьсот рублей, я ей вот уже два года должен. И пусть, в натуре, восстаёт из гроба, опрокинем по стакану, 'робингуды' подогнали классное кубанское винишко.

— Пи-пи-пи-пи-пи!

— Что это было?!

— Короткие гудки! Точно, блин, коэффициент интеллекта на нулю... Уточняю для тугодумов — абонент выключен или находится вне зоны действия сети!

— Так ты идёшь или нет?

— Серый, честное слово, я сплю! Извинись за меня перед нашими боевыми товарищами.

— Да я уже двенадцать лет только этим и занимаюсь!

— И, поверь, тебе воздастся! Уже завтра. Будешь торжественно награждён. Именным оружием. Пролетариата... Только оставь меня в покое, всё, отбой!

— Отобью-отобью, даже не сомневайся...

Но обещание друга и соратника суждено было выполнить Алине. Не на ринге. Не на поле брани. Даже не в босяцкой потасовке. Прямо здесь и сейчас! Прямо здесь и не менее прямо сейчас она вдруг бросила мужу вычищенный пистолет. Без малейшего на то предупреждения. Да столь неловко... Или, наоборот, чересчур ловко!

— У-а-х-х-х-р! — утробно зарычал Александр, схватившись за ушибленное естество.

— Что случилось, дорогое моё вашество? — издевательски погладила она его по голове. — Часом не заболели? Ах, какая неприятность! Быстро снимайте штаны, измерим температуру!

— Я-х-х тебе-х-х, бли-х-х-н, сейча-х-х-с...!!!

Но только Александр протянул руку к её организму, дабы воздать за содеянное по заслугам, как Алина юркой змейкой — змеищей! — исчезла за пологом. И он, скорченный, как шелковица, последовал туда же. Потому что главное условие и высшая ценность возмездия — в его неотвратимости...

И поймал! Настиг у самой опушки. Потому что главное достоинство и высшая ценность десантника — не в штанах, но в его умении быстро бегать. А также хорошо ориентироваться в ночи, женском обществе и прочих сложных ситуациях...

А потом они целовались...

А потом — ещё...

А ещё более потом, не прекращая целоваться, скрылись в чаще. Потому что немаловажная ценность настоящего десантника — в умении маскироваться...

А совсем уж потом они, целуясь всё раскованнее... хм! Потому 'хм', что не меньшая ценность настоящего десантника — в умении держать язык за зубами. Конечно, не тогда, когда целуешься...

А вообще потом — очень конкретно потом! — они в обнимку возвратились в шатёр.

А когда наконец легли, Алина прошептала:

— Вот и погуляли! А ты, дурачок, не хотел!

И Александр обречённо простонал в душе, прекрасно зная, что услышит за такой преамбулой. И оказался прав!

— Может, продолжим?

Как вам это нравится?! 'Продолжим'... Даже не 'закончим'!

— Обязательно продолжим, мать! Ружейное масло ещё осталось?

— Ты чего это удумал, старый извращенец?! — осуждающе воскликнула Алина.

— Ну, если ты считаешь чистку автомата извращением...

— Какого автомата, ты?!

— Калашникова. Модернизированного. Калибром 7,62 миллиметра... Сама же предложила продолжить, и, раз с пистолета начинали, вполне логично перейти к стрелковому оружию средней дистанции.

— Ловко!

— Ловкость здесь ни при чём, моя хорошая, главное — своевременность и тщание в обслуживании. Так где..?

— Я здесь, па! — не дав Александру развить 'здравую' мысль, сонным голосом воскликнула Алёнка. — Не спите?

— Оружие чистим, — усмехнулась Алина, и супруг облегчённо вздохнул, не уловив обиды в её тоне.

— Я как раз хотела спросить... Можно маленький вопросик, па?

Он тут же ухватился за спасительную соломинку.

— Хоть два, дитя моё!

Пока же Алёнка бормотала, что, дескать, не нужно сердиться, если вопрос покажется приёмным родителям бестактным, Алина подзадорила её:

— Спрашивай, малыш, спрашивай, не бойся, папа сейчас, как та лавина, всё снесёт! — а потом добавила супругу на ухо. — Лишь бы уклониться от исполнения супружеского долга...

Александр хотел было ответить, что все супружеские долги вернул ей сполна, больше того — с лихвой, и теперь каждую ночь рабски пашет на ложе не за медный пятак. Хотел, но не стал. Потому что в настоящем десантнике, как в хорошем коньяке, ценится выдержка. И ещё потому, что настоящий десантник, будучи заброшен в тыл как вероятного, так и самого невероятного противника, запросто может столкнуться там с неодолимой силой, в нехитром быту коренных камчадалов называемой 'форс-мажором'. А помощи ждать неоткуда! Разве что от Бога да исконно русского 'авось'...

Вот Александр на 'авось' и понадеялся.

Авось вопрос покажется Алине безынтересным, и она, не дожидаясь ответа, уснёт...

Авось уснёт, пока он будет многословно — тут уж никаких сомнений! — отвечать. Попросту будет убаюкана его напевным, проникновенным рассказом о какой-нибудь империалистической угрозе...

Авось его неоднозначный ответ породит у Алёнки новые вопросы, а там уже, глядишь, и утро...

А утро — значит, снова в путь! И никаких там сексуальных злоупотреблений!

— Итак, малыш, спрашивай, авось великий гетман найдёт достойный ответ на любой твой вопрос! На любые вопросы...

— Спасибо, па! Всего один ма-а-аленький вопросик. Давно хотела его задать, целых... полдня. Что такое фаустпатрончик?

Алина, сдерживая хохот, затряслась на его плече. Да Александр и сам был ошарашен. Конечно, за два месяца совместной жизни, исполненной разнообразными вопросами, как добротный огород — навозом, всякого наслышался, но такого!..

— Чего?! Ах, да, я же сам тебя спрашивал, прихватила ли на боевую операцию... Так вот, записывай! Фаустпатрончик, он же несовершеннолетний фаустпатрон, это такая немецко-фашистская штучка...

— Спасибо, па, я по...ня...ла... — как раз на этом месте вдруг пробормотала Алёнка, причём, судя по тембру голоса и долгим паузам между слогами, сделала это, будучи уже в объятиях Морфея.

— Как же быстро всё разъяснилось! — усмехнулся Александр. — На удивление понятливый народ правителю достался. А если ещё и покладистый... Как насчёт покладистости спать, Алина Анатольевна?

Он слегка подтолкнул жену, однако та лишь нечленораздельно помурлыкала в ответ.

— Ну, слава Абсолюту, весь народ 'поклался'! — умиротворённо вздохнул новоросский правитель. — Спите спокойно, ибо ваш сон охраняет величайший гетман всех времён и народов, он же первый в мире лучник Робин Гуд, у которого сил — на троих быков! Охраняет, спя... Интересно, существует ли в русском языке такая форма глагола 'спать'? А впрочем, какая разница?! Издам указ, и будет! Будет спать! Спать! Спать...

— Спи, сынок, спи! — вздохнул где-то в непостижимом Запределье величественный седовласый Старец. — Спи, ты сегодня славно потрудился и заслужил малую толику покоя. В округе всё спокойно, так что, может быть, на несколько часов и хватит этой беззаботной тишины... Каким будет новый день, не знаю. И никто не знает. Но, во всяком случае, он будет, этот день! Так сказала Провидица, пока вы с женой... Ах, да, чуть не забыл: непреходящая ценность десантника — в умении держать язык за зубами! Кто бы мог подумать?.. Ладно, спи! А завтра... Завтра, если будем живы — вместе с этим Миром, — попрощаемся с тобой, сынок...

И вздыхают от разлуки -

Где-то дом и клок земли -

Да поглаживают луки,

Чтоб в бою не подвели.

И стрелков не сыщешь лучших!

Что же завтра, где их ждут -

Скажет первый в мире лучник,

Славный парень Робин Гуд...

(В.С.Высоцкий)



Источник: http://bookslist.me/read2.php?id=25703&chapter=0



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Сарафан для девочки 2-3 лет, Вязание для детей


Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ Волшебство батика Алины Мошниной: галерея работ